Читать книгу Русская Хтонь. Лучшие крипипасты - Группа авторов - Страница 5

Если вы когда-нибудь бывали в квартирах-сталинках, то наверняка видели просторные кладовки, в которых всегда навалено всякого хлама. В бабушкиной квартире таких было три. Одна в коридоре – там стояли полки со всевозможными закатками и пустыми банками, вторая в гостиной – там хранилась одежда и обувь, которую уже никто не носил, всякие парадные туфли и деловые костюмы, поеденные молью, а третья находилась в бабушкиной комнате, и именно она представляла для меня самый большой интерес.

После случая с побелочным бабушка боялась оставлять меня одного в той комнате, даже не смотря на то, что прошло уже немало времени и он так и не появился снова, поэтому долгое время, когда родителям в очередной раз нужно было уехать, я жил и ночевал в её комнате. Я был совершенно не против, поскольку сам не горел желанием спать в том месте, пускай дед и заклеил злосчастную стену. К тому же, как я уже сказал, бабушкина кладовка представляла для меня большой интерес, и теперь она была совсем рядом, и я мог сколько угодно играть в ней, не путаясь под ногами у стариков и не мешая им. Помимо совершенно не интересующих меня вещей, вроде пылесоса и мешка с постельным бельем, в этой кладовке стояла огромная коробка, занимавшая добрую половину всего пространства, в которой лежал разного рода хлам, начиная со старых, ещё отцовских советских игрушек, всевозможных букварей и энциклопедий и заканчивая сломанным магнитофоном и набором граммофонных пластинок. Я мог часами рыться в этой безумной куче всего на свете, собирая старый металлический конструктор, нажимая разные кнопки на магнитофоне, делая вид будто он всё ещё работает и просто рассматривая книги и альбомы с рассыпающимися прямо в руках пожелтевшими страницами. И тогда я открыл для себя ещё одно удивительное свойство этой кладовки: она могла изменять предметы.

Сначала изменения были незначительными: например белые деревянные кубики с буквами алфавита заметно пожелтели и покрылись каким-то отвратительным смолянистым налётом, хотя никто кроме меня их точно не брал и не мог испачкать. Потом я заметил, что со старого радио одна за другой исчезают кнопки и элементы корпуса, пока в один день оно не превратилось в абсолютно пустую прямоугольную пластмассовую коробку. Та же участь постигла детские книжки. Сначала из них исчезли картинки, оставив после себя совершенно пустые страницы. Затем стали исчезать целые слова и предложения, и в конце концов оставалась лишь облезлая обложка с набором таких же грустных пустых страниц. Так случилось почти со всеми книжками кроме одной. Кажется это была детская книга, объясняющая правила дорожного движения, с кучей красочных картинок. Я был сильно удивлён, когда открыв её, увидел не привычное заглавие с нарисованным улыбающимся велосипедистом и такой же радостной собакой рядом, а выведенное жирными печатными буквами название: «ЗАБВЕНИЕ» и чуть ниже: «ИГРА». На следующей странице были какие-то картинки и под ними сюжет, объясняющий, что происходит на каждой из них. В самом верху всё теми же жирными печатными буквами было написано: «ЗАПОМНИ ЭТИ СЮЖЕТЫ. ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА ИХ НЕ УВИДИШЬ.» На следующей странице был такой же набор картинок с текстом и та же инструкция. И на следующей. И после неё. И после. Я долистал книгу до самого конца, но ничего нового так и не увидел. Тогда я подумал, что это очень странная и совсем не весёлая игра, забросив книгу обратно в коробку. Когда я открыл её на следующий день, я не нашёл ничего из того, что видел раньше: все картинки и истории так же, как и в других книгах бесследно исчезли и самое странное, что я не мог вспомнить, что там было изображено и написано, сколько бы ни пытался. Видимо, в эту игру я проиграл.

Кроме всего прочего в коробке лежал толстенный семейный фотоальбом, который хранил в себе сотни фотографий самых разных родственников вплоть до тех, что скончались ещё при царе, и именно за это я и любил его. Я знал историю почти каждой фотографии, и того, кто был на ней запечатлён, ведь не один раз смотрел его вместе с дедом, часами слушая его рассказы, даже не смотря на то, что из раза в раз они повторялись, от того мне было не менее интересно. Мне нравилось смотреть на чёрно-белые фотографии людей, которых мне не довелось знать при жизни, но о которых я слышал из рассказов дедушки и других родственников, и я был рад, что могу увидеть их хотя бы на страницах этого альбома. Но к сожалению, как и все остальные вещи, кладовка испортила и его. Поначалу он выглядел так же, как и раньше. Я листал страницы, рассматривая женщин и мужчин в старинных деревенских одеждах, женщин в нарядных платьях, мужчин в строгих костюмах. Чаще всего встречались мужчины в военной форме. К сожалению, в большинстве случаев это была их последняя фотография. Всё выглядело так, как и раньше, пока я не дошёл до фотографий моего деда.

Вот на фото он со своим младшим братом сидит на кровати. На обратной стороне подпись ручкой: «1940 г.». Я помню, что меньше, чем через год брат погибнет при бомбардировке города. Хорошо, что хоть фотография осталась. Только вот странно, я же точно помню, что они с дедом улыбались, глядя в камеру. А теперь фото будто водой размыло. Дед выглядел нормально, но вот черты лица брата стали размыленными и нечёткими. Не было видно ни улыбки, ни копны светлых волос, ни прямого аккуратного носа, лишь какие-то наброски, будто его нарисовал художник для какого-нибудь заднего фона, не утруждая себя проработкой деталей. То же самое было и с другими фотографиями. Если бы я не знал о магиии кладовки, я бы подумал, что альбом кто-то случайно утопил в воде: на всех фотографиях можно было различить лишь деда, все кто находился рядом выглядели как размытое пятно. Я больше не мог узнать ни прадеда, ни дедушкиных друзей детства, ни его собаку – никого. Даже своего отца я узнал не сразу, хотя выглядел он чётче остальных, лишь со щеки пропала огромная родинка и непривычно округлилось лицо. Но самой неприятной находкой стали фотографии деда с его друзьями.

Я ожидал, что они так же, как и другие станут размытыми, но всё было гораздо хуже. На фото дед стоял возле кирпичной трубы во дворе у своего дома. А там, где раньше были его друзья, стояли три фигуры, лишь отдалённо напоминающие людей, будто грубо высеченные из дерева, потрескавшиеся, с тонкими заострёнными конечностями и такой же заострённой головой без лица. Они были повсюду. Сидели с дедом за столом в ресторане. Купались с ним в море. Позировали у памятника в центре города. Катались с ним на лыжах. Играли с ним в шахматы. Самой страшной фотографией была та, где один из этих деревянных истуканов держал новорождённого ребёнка в каком-то лесу, а другие стояли вокруг него и тянули к нему свои руки-палки, будто ожившие языческие идолы совершали какой-то мрачный ритуал.

Я решил показать находку деду и принёс ему альбом, открыв на том месте, где начинались жуткие деревянные истуканы. Он надел свои очки для чтения и, внимательно присмотревшись, сказал:

– Агаа, это ж я со своими друзьями. Вот он Гришка Макаренко. А это Женька Хромой, он тогда ещё в аварию не попал и ходил нормально. А вот этот справа это Игорь, он потом с женой в Америку уехал. Мдаа, это ж сколько лет уже прошло… Смотри, это ж мой пёс, Миша. Назвали прям как тебя, хе-хе. Только в честь Горбачёва.

Дед весело рассмеялся, показывая пальцем на какое-то бревно на колёсиках, в котором можно было различить лишь растянувшиеся в улыбке человеческие губы.

– А это мы на море ездили в Одессу. Женька там в аварию и попал. Эх, жалко парня, хотел спортсменом стать. А это мы у дома офицеров стоим, вот этот малыш у меня на руках это твой отец. Бабушка тогда ещё в больнице лежала, а мы уже во всю отмечали.

Я удивлённо наблюдал за тем, как дед умилённо рассматривает фотографии и тыкает пальцем в деревянных уродов, называя каждого по имени, хотя выглядели они все совершенно одинаково.

– Это ж мои лучшие друзья были. Мы с ними столько всего вместе пережили, разве что только войну не прошли, хе-хе. Ну и слава Богу.

Я всё же решил осторожно спросить его:

– Деда, а разве так они выглядели?

Дед на минуту задумался, глядя куда-то в сторону, а затем как-то погрустнел и произнёс:

– Не помню, Мишка. Может и так… Это ж так давно было. Нас как жизнь пораскидала по разным местам, так мы и не виделись с тех пор. Вот, только по праздникам иногда созваниваемся.

Больше я деда об этом не спрашивал.

Вечером я заметил, как дед с тоской в глазах рассматривает альбом, внимательно всматриваясь в каждую фотографию, а затем закрыл его, и, тяжело вздохнув, убрал куда-то в ящик. Не знаю, что с ним стало после этого, но альбом я больше не видел.