Читать книгу От ратного подвига – к свету грядущего - Группа авторов, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Эту историю я узнал от моей мамы, когда листал наш семейный альбом и увидел в нём старую незнакомую мне фотографию. Я спросил маму, почему фотография такая старая и кто на ней изображён? И почему мама так бережно хранит этот старый снимок в семейном альбоме?

И вот что мама мне поведала.

На фото заснят мой прадед – мамин дедушка Калашников Аркадий. Он почти ровесник XX века – родился в 1900 году.

Аркадий – значит «счастливый». История жизни моего дедушки была захватывающе интересной, и можно с уверенностью сказать, что он оправдал своё имя.

Посудите сами.

Родился Аркадий в богатой семье, которая имела большой и красивый дом. Своими родителями был нежно любим. Но когда Аркадию исполнилось 3 года, родители его погибли и он остался круглым сиротой. Односельчане по этому поводу собрали сход, на котором обсуждалось будущее моего прадеда. А решали они, отдавать мальчика в детский дом или кто-нибудь из своих возьмёт его на воспитание? А так как у мальчика был дом, то двое молодожёнов, которые не имели своего жилья, а приходились ребёнку дальними родственниками, изъявили желание принять сироту в свою семью при условии, что дом будет при этом принадлежать им. На том и порешили.

Мой прадед рос очень красивым мальчиком. Но приёмные родители к сиротке симпатией и любовью почему-то не прониклись. Он для них был просто обузой. Так прожили они примерно полгода. А когда Аркаше было 3,5 года, в город, где родился и жил мальчик, пришёл табор цыган.

Волосы у Аркаши были тёмные и кудрявые, глаза карие, да к тому же мой прадед был очень шустрым мальчуганом. И цыганам он понравился. Цыгане посмеялись и сказали: «До чего этот мальчуган на нас похож, мы бы украли его – вылитый цыганёнок!»

А приёмные родители услышали это и ответили, что если этот мальчишка понравился цыганам, то пусть они его забирают, так как он всё равно сирота и никому не нужен.

Тогда цыгане посомневались на тот счёт, что ребёнку нужно же будет учиться, а цыганские дети не учатся. И они пообещали привезти Аркашу назад, когда ему нужно будет пойти в школу. А пока забрали с собой.

Прошло ещё три с половиной года. Очень интересная и необычная жизнь в цыганском таборе, где были ночи у костра под звёздами, с бесконечными переездами с места на место, где домом для моего будущего прародителя служила кочевая разноцветная цыганская кибитка.

Бывало голодно, бывало и холодно, но согревала его горячая любовь его приёмных родителей в этой большой цыганской семье, где никто не был лишним.

Как губка впитывал в себя малыш искромётный цыганский юмор, шутки, побаски, анекдоты, неунывающую смекалку, хитринку и оптимистический взгляд на любую жизненную ситуацию. Вот несколько его побасок, которые дошли до нас: «Идёт цыган по базару, есть хочется. Посмотрел в кармане – денег только на булку хлеба. Купил он булку хлеба, выбрал из неё весь мякиш. Подходит к продавцу мёда и говорит: “Наливай!” – Тот налил мёд в булку хлеба, как в банку. Тут цыган спрашивает: “Сколько стоит?” А продавец отвечает: “Три рубля”. Тогда цыган возмущённо: “Три рубля? Ты что мне сразу не сказал?! Выливай!”»

В большой и шумной черноголовой и востроглазой цыганской семье нахлебников не было, каждый с пелёнок зарабатывал как мог. По-своему зарабатывал и приёмыш свою копейку в семейный бюджет. Аркаша научился плясать цыганочку, просить милостыню, уважать старших, заботиться о младших, делиться последним куском хлеба, обманывать доверчивых простаков, показывать фокусы, выполнять хитроумные гимнастические упражнения, ездить верхом на лошади, петь цыганские и русские песни и частушки, разговаривать на двух языках; больше всего цыган умиляло, как он умел считать деньги.

К семи годам он умел складывать, отнимать, умножать – и всё это – в уме.

Как и обещали, цыгане привезли Аркашу назад в его родной город. Но дальние родственники, что всё это время жили в сиротском доме, народили своих детей и вовсе не были рады возвращению маленького хозяина. Они отказались принять его обратно в родной дом. Заявили, что им и без него тесно. Настаивали, чтобы цыгане забрали его насовсем. Но цыгане сказали, что мальчик умный, ему нужно учиться, и уехали. Школа для бедных находилась при церкви, туда Аркашу и определили. Паренёк жил при церкви. Он был очень смышлёным и учился на одни пятёрки.

Отец-настоятель прикипел к мальчику душой. И когда Аркадий окончил школу на «отлично», то священник написал рекомендательное письмо в духовную семинарию, где было рассказано о сложной судьбе подростка, о его выдающихся способностях, о наличии музыкального слуха и прекрасного голоса, хорошей памяти и о том, что, живя при церкви, мальчик зарекомендовал себя с хорошей стороны.

Так мой прадед поступил в духовную семинарию и окончил её с отличием. Кто знает, может, получился бы из моего прадеда очень хороший поп, но судьба его была щедра на приключения и она распорядилась иначе.

Так, получив документ об образовании и распределение принять приход в одной сельской церкви, он поехал по распределению, но в дороге задержался на два дня, отмечая окончание учёбы с друзьями. А по прибытии в ту местность, где ему предстояло служить (а Аркадию на тот момент было всего 17 лет), он почувствовал, что в самом воздухе застыла какая-то тревога. Чем ближе подходил он к церкви, тем тяжелее становилось у него на душе.

Может быть, звериный инстинкт, развитый им цыганами в раннем детстве, когда он жил как дикий зверь, по законам природы, или имя счастливое помогло, или вмешалось само Провидение: только подошёл он к церкви, что стояла в самом центре селения, незамеченным.

Смотрит, а церковь-то «обезглавленная»: крест с её купола сброшен, а на колокольне вместо колокола дьячок той церкви повешенный висит…

Это, оказывается, революция днём раньше моего прадеда в это селение пришла.

Одна старушка помогла бежать молодому священнику, переодев его в гражданскую одежду… Пометался мой прадед по стране, в разных профессиях попробовал себя.

О том, чтобы в церкви служить, не могло быть и речи, ведь у молодой республики был лозунг: «Вешать попов, как собак!» Но молодость берёт своё – Аркадий женился, встретив родственную душу. А вскоре и самые родные сердечки застучали, родились детки: дочь Рая (Руфина), через два года сын Николай (мой дедушка), затем ещё через два года двойняшки Аня и Серёжа (правда, Серёжа в 9 месяцев умер; детская смертность, к сожалению, в те времена была не редким гостем).

И всё же жизнь моего прадеда, можно сказать, стабилизировалась.

Но нашей истории самое начало, так как началась Великая Отечественная, и Аркадий пошёл на войну.

Зачислили его в зенитные войска – сбивать вражеские самолёты.

На передовой разворачивались жестокие воздушные бои. Фашисты имели значительное численное превосходство, летали на более современных самолётах. Однако это не пугало советских лётчиков. Они смело вступали в схватку с врагом, искусно били его и, конечно, надеялись на помощь и поддержку своих зенитчиков.

Огонь зениток прикрывал свои войска, аэродромы и перевалы через реки.

Бывало, что попадали в окружение, когда был отрезан путь к своим и отсутствовало пополнение боеприпасами и продовольствием. Тут, конечно, пригодился «цыганский опыт» из далёкого детства: на любую ситуацию в жизни смотреть с юмором и оптимизмом и никогда не сдаваться.

Дома Аркадия остались ждать жена и трое детей; на начало войны Рае было девять лет, Коле – семь, Ане пять лет. И, конечно же, сердце моего прадеда осталось с ними.

С фронта он не только писал регулярно письма, которых, Аркадий знал, ждали с нетерпением, но и высылал деньги, когда ему платили за сбитые самолёты фашистов, отправлял продуктовые посылочки. Вряд ли на фронте, на передовой, был избыток продуктов, но дома остались самые родные человечки, чьё детство пришлось на самую тяжёлую военную годину. Вот и отправлял сухарики, банки с тушёнкой и колотым сахаром им, самым любимым, за чьё безоблачное будущее сражался Аркадий с фашистами.

А дедушка Николай, став взрослым, рассказывал уже своим детям о том, что такого сладкого сахару и таких вкусных сухариков он в жизни больше никогда не пробовал…

Аркадий всегда умел смотреть на жизнь с долей иронии; так он писал в своих письмах детям, как он разговаривает с вражескими самолётами, которые в своей утробе приносят бомбы, чтобы сбросить их на наши города; что зенитки стреляют и словно спрашивают: «Кому? кому? кому? кому? кому? кому?», а самолёты выпускают бомбы и словно отвечают: «Вам!»

Мой прадед воевал под Сталинградом, несколько раз был тяжело ранен, имел пять орденов, так как сбил пять фашистских самолётов. Дошёл до Берлина, имел медаль за взятие Берлина. И много рассказывал страшного и интересного про войну.

В 1943 году на вооружение в советские войска поступили ракетные установки «Катюши». И мой прадед, как опытный зенитчик, был переведён на такую «Катюшу».

Он рассказывал, что, когда уже под конец войны, однажды после боя была передышка, по понятиям передовой долгая, бойцы расслабились, занимаясь своими личными делами, писали домой письма. На фронте среди рядовых солдат было мало образованных людей, а так как мой прадед был грамотным и умел «говорить складно», фронтовики часто просили его писать письма домой и любимым девушкам. Мой прадед охотно помогал сочинять послания. Аркадий гордился тем, что пользуется уважением за свою «учёность» у своих товарищей. Но вот письма были написаны, кто-то достал гармошку и начал петь песни. А немцы, оказывается, находились неподалёку, и им было всё слышно. Фашисты по громкоговорителю потребовали «Катюшу» (такая песня была у русских, очень красивая).

Тогда мой прадед со своими однополчанами развернули свою ракетную установку и на звук, откуда доносился громкоговоритель, дали залп из орудия, приговаривая: «Ах, вы “Катюшу” хотите, ну так получите “Катюшу”».

Рассказывал также прадед, как, освобождая свою родину от фашистских захватчиков, натыкались на концлагеря и своими глазами видели горы трупов, сваленных в кучу. Видели действующий завод по изготовлению канатов из женских волос и изготовлению сумочек и кошельков из человеческой кожи. Нацисты очень спешили и не всё за собой успевали ликвидировать.

А ещё рассказывал, как в первый раз, когда наткнулись на такой лагерь и увидели там некоторых людей живых, то скорее достали и дали измождённым хлеба вдоволь. А бывшие узники накинулись и жадно ели, а затем упали, скрючившись и катаясь от нестерпимой боли, умерли на глазах у советских освободителей. В следующий раз, уже наученные горьким опытом, хлеб наш прадед с однополчанами, освобождая несчастных, не давали совсем, а только жидкую пищу, и понемногу. И со слезами на глазах наблюдали, как те, съедая эти капли, не наедаются, просят ещё, но давать можно только понемногу. И вот капля за каплей люди оживают и приходят в норму, а не умирают, как те – первые.

Так прадед рассказывал, что спасать – это тоже целая наука, и познавать её приходилось на очень горьком опыте.

Много народов и стран повидал мой прадед за войну, и, конечно, его самой заветной мечтой было приехать на родину, к семейному очагу, обнять своих родных, детей и жену и больше никогда не разлучаться. Но жизнь с Аркадием играла по своим правилам, недоступным уму человеческому.

Самое главное, что моего прадеда не убили на войне.

И он вернулся к своей семье. Дома его ждали и очень были рады возвращению Аркадия с фронта. Он устроился мельником, а в 1946 году родился ещё один сын Виктор, который, кстати, в жизни избрал профессию военного; а жизнь Виктора закончилась в 1993 году, когда Виктор Аркадьевич Калашников, проживая в Одессе, будучи уже в высоком военном звании, видимо, кому-то помешал при отделении Украины от России. Ему подложили бомбу в машину и взорвали.

И вот сбылась мечта моего прадеда – жить бы да радоваться под мирным небом. Но, весь израненный и простуженный во время войны, он часто и продолжительно болел.

А тут неожиданно умерла младшая дочь Аня – восемнадцатилетняя девушка. После выпускного в школе она с одноклассниками в нарядном платье гуляла по лесу. И её укусил энцефалитный клещ.

Её отец сильно переживал, места себе не находил, так как очень любил своих детей. Он заметно похудел. А выматывающий кашель просто жить не давал Аркадию.

После тщательного обследования у врачей выяснилось, что война не прошла даром; а кроме пяти орденов, что повесила на грудь, она наградила Аркадия туберкулёзом внутри груди.

Другой бы, может, на его месте лежал бы, покашливал и принимал ухаживания и заботу родных как должное, но не мой прадед. Он слишком любил своих детей, чтобы подвергнуть их такому риску, как общаться с заразно больным отцом.

И прадед принимает поистине героическое решение – стареющий, чьи фронтовые ноющие раны не дают спать по ночам, смертельно больной он уходит из семьи и уезжает из Сибири в Комсомольск-на-Амуре. Подальше от самых дорогих сердец, чтобы преодолеть соблазн прийти домой, любить и быть любимым.

Из Комсомольска-на-Амуре Аркадий посылает деньги семье, так как его младший сын Виктор ещё малолетний.

А сам прадед приобрёл домик и пасеку и жил там, лечась мёдом и барсучьим жиром, пытаясь продлить свою жизнь.

В 1963 году Аркадий получил письмо от сына Николая, где сын сообщает ему о том, что его отец стал теперь ещё и дедом для Николаевой дочери Людочки, которая родилась в январе.

С любовью, нежностью и трепетом сшил новоявленный дед своей первой внучке в подарок из открыток красивую объёмную шкатулку с подписью «Моей любимой внучке Людочке от деда Аркадия». Эту шкатулку тётя Людмила хранит по сей день.

А вот мою маму, которая родилась в 1965 году, мой прадед не дождался: он умер в 1964 году, прожив очень интересную, насыщенную всевозможными приключениями и неожиданными поворотами жизнь.

Правда, ордена не сохранились. Когда дедушка Николай съездил на похороны своего отца и привёз оттуда ордена в коробочках и к ним документы, то он отдал их своей дочери и сказал: «Играй – это тебе наследство от деда!»; ордена затерялись впоследствии.

Дед Николай неоднократно жалел о своём неосмотрительном поступке; конечно, теперь не восстановишь награды и документы, но память об Аркадии Калашникове будет жить в его потомках.

Вот такой был у меня прадед Аркадий Калашников, и я горжусь им.