Читать книгу Мое счастье свалилось с красной луны - Инна Федералова - Страница 2

Карета остановилась у мраморных ступеней. Я вышла, вдохнула ночной воздух и обернулась к своему спутнику – молчаливому незнакомцу, которого буквально вырвала из приемного зала Амуртэи.

– Ну что, – протянула я, оглядывая его с легким прищуром, – добро пожаловать в мое убежище. Предупреждаю сразу: если вдруг решишь устроить потоп, вызвать духа или случайно превратить диван в дракона – сразу скажи. У меня страховка не покрывает «магические форс‑мажоры».

Он молча смотрел по сторонам. В его взгляде читалось: «Я понятия не имею, где я, но выгляжу при этом очень загадочно».

Дом встретил нас тишиной и мягким светом лунных ламп. Высокие потолки, украшенные фресками с созвездиями, создавали иллюзию ночного неба внутри. Полы из полированного оникса мерцали, словно поверхность озера под луной.

– Твои покои там, – я указала на дверь в конце коридора. – Если понадобится что‑то еще – просто скажи. Мои слуги…

Я замолчала, потому что он уже шел к двери, не дожидаясь окончания фразы. Его движения были плавными, почти ритуальными, как будто он следовал невидимой карте. Или искал туалет.

Спустя пару часов я решила проверить, как он устроился. Тихо приоткрыла дверь и замерла на пороге.

Незнакомец стоял у панорамного окна, полностью раздетый: на нем было лишь тонкое набедренное полотно из лунного шелка, вышитое серебряными нитями в виде созвездий. Ткань облегала его тело, подчеркивая линии мышц, и мерцала при каждом движении, словно звездная пыль.

Но поразило меня не это. Он смотрел на голографический экран, где сменялись образы – не просто эротические сцены, а символы. Переплетенные ветви, становящиеся единым стволом. Волны, сливающиеся в один поток. Тени, танцующие в лунном свете.

Его лицо… оно изменилось. Вместо привычного отстраненного выражения – улыбка, глубокая и почти торжествующая. Не похотливая, а как будто он разгадывал древний шифр. Или нашел идеальный рецепт смузи.

Я невольно кашлянула, чтобы привлечь внимание.

Он медленно обернулся. В его глазах мелькнуло что‑то древнее, нечеловеческое – но в то же время невероятно живое.

– Ты не говоришь, но так… улыбаешься. Это уже прогресс. В списке «что умеет Незнакомец» можно поставить галочку напротив «проявление эмоций».

Он помолчал, словно прислушиваясь к чему‑то внутри себя, потом медленно, тщательно выговаривая слова, произнес:

– Я… начинаю… слышать.

Голос его звучал низко, с легкой хрипотцой, будто он впервые пробовал речь на вкус. Каждое слово давалось с усилием, как будто прорывалось сквозь невидимую преграду.

– Слышать… что? – осторожно спросила я.

– Голоса. – Он прикрыл глаза, будто сосредотачиваясь. – Нет, не голоса… эхо. Эхо того, что было. Эхо… меня.

– То есть ты раньше не мог говорить? – Я шагнула ближе, забыв о всякой осторожности. – Но почему сейчас – можешь?

Он снова посмотрел на экран с символами, потом на меня. В его взгляде мелькнуло что‑то похожее на испуг.

– Не знаю. Здесь… что‑то меняется. Я чувствую это в воздухе. В свете луны. В воде озера.

– В моем доме? – Я невольно огляделась, словно пытаясь увидеть то, что чувствовал он.

– Да. – Он провел рукой по ткани полотна, и звезды на нем вспыхнули ярче. – Это место… оно отзывается. Как будто я – часть его. Или оно – часть меня.

Я хотела что‑то сказать, но осеклась. Впервые за все время я видела его по‑настоящему живым – не как загадочного пленника обстоятельств, а как того, кто только‑только начинает пробуждаться.

Мы переместились в гостиную – он все в том же светящемся полотне, я – в кресле напротив, с бокалом лунного нектара. Мне казалось важным сохранять хотя бы видимость обыденности: чай, кресло, разговор: как будто мы просто знакомые, а не двое, оказавшиеся в центре необъяснимой мистерии.

– Так как тебя зовут? – спросила я напрямую. – Потому что «Лунный Незнакомец» – это уже несерьезно. Я даже в списках гостей так писать не могу.

Он задумался. Очень надолго. Так, что я уже начала подозревать, что он забыл и это.

– Не помню, – наконец признался он. – Но… чувствую, что должно быть что‑то с «л» на конце. Что‑то легкое, как ветер.

– «Л» на конце? – я приподняла бровь. – Ну, давай переберем варианты. Эмиль? Даниэль? Габриэль?

– Нет, – он поморщился. – Не то. Что‑то более… ночное.

– Ночное? – я усмехнулась. – Тогда, может, «Таэль»? Звучит как шепот луны.

Он замер. Потом медленно повторил, пробуя слово на вкус:

– Таэль…

На мгновение в его глазах вспыхнул незнакомый свет – как будто внутри него что‑то щелкнуло, встало на место.

– Да, – произнес он уже увереннее. – Это… подходит.

– Вот и отлично, – я хлопнула в ладоши. – Теперь у тебя есть имя. И, кстати, поздравляю с дебютом в номинации «Самый загадочный гость сезона».

– Это не имя, – вдруг сказал он. – Это… ключ.

– Ключ? – я наклонилась вперед. – От чего?

– Не знаю. Но чувствую, что когда я произношу «Таэль», что‑то внутри откликается. Как будто дверь чуть приоткрывается.

– Дверь куда?

– Туда, где я был до того, как оказался в Амуртэе.

Я сделала глоток нектара, обдумывая его слова.

– Ладно, Таэль, – сказала я, растягивая звуки его нового имени. – Раз уж ты теперь официально Таэль, давай договоримся: если вдруг вспомнишь что‑то важное, сразу говори. А если забудешь, как снимать это светящееся полотно… тоже говори. Помогу.

Он улыбнулся, на этот раз искренне.

– Обещаю. Хотя, кажется, я уже начинаю вспоминать кое‑что… странное.

– Странное? – я подалась вперед. – Например?

– Например, то, что я терпеть не могу чай с жасмином.

Я расхохоталась:

– О, это уже серьезно. Значит, ты точно не призрак. Призраки обычно равнодушны к чаю.

В этот момент за окном пролетела ночная птица, и ее крик слился с шепотом ветра. Озеро отразило полную луну, и в ее свете глаза Таэля казались двумя безднами, полными звезд.

А я подумала: «Так. Имя есть. Речь есть. Даже чувство юмора прорезается. Теперь осталось выяснить, кто он на самом деле – и почему мне кажется, что этот отпуск будет самым безумным в моей жизни».

Продолжая смотреть на Таэля, заметила: он постепенно расслабился: сначала в плечах, потом вытянул ноги, затем откинулся назад, опершись на локти. Его поза стала… вызывающе непринужденной. Набедренное полотно из лунного шелка едва сдерживало этот демонстративный разворот – звезды на ткани мерцали, подчеркивая каждую линию тела.

Я невольно отвела взгляд, потом снова посмотрела – и тут же поймала его усмешку. Он заметил мое смущение. И явно наслаждался этим.

– Таэль, – я постаралась говорить ровно, – может, чуть сдвинешь ноги? А то у меня ощущение, что я на приеме у… не знаю… бога бесстыдства.

Он медленно приподнял бровь, не спеша менять позу.

– Бога бесстыдства? – повторил он, растягивая слова. – Интересное определение. А что, по‑твоему, делает бога бесстыдства… богом?

– Ну, – я сделала вид, что обдумываю, – во‑первых, полное отсутствие стыда. Во‑вторых, умение заставить других чувствовать себя неловко. В‑третьих… – я кивнула на его позу, – вот это все.

Он рассмеялся – низко, с хрипотцой, и от этого звука по спине пробежали мурашки.

– А если я и правда бог? – спросил он, не сводя с меня взгляда. – Только забыл об этом?

– Тогда тебе стоит вспомнить еще и правила приличия, – парировала я, но голос слегка дрогнул.

Он наконец‑то чуть сдвинул ноги, но не из послушания – скорее из любопытства. Как будто проверял: насколько далеко я готова зайти в этой игре.

– Знаешь, – он вдруг стал серьезным, – кажется, я начинаю вспоминать, почему я здесь.

Я выпрямилась в кресле:

– И почему же?

– Моя… раскрепощенность. – Он произнес это слово осторожно, словно пробовал его на вкус. – Она им не нравилась.

– Им? – я подалась вперед. – Кому «им»?

Он нахмурился, будто пытался выхватить из тумана обрывки воспоминаний.

– Не знаю. – Его пальцы сжали край полотна. – Но помню… осуждение. Холодные взгляды. Слова о том, что я «нарушаю границы».

– Границы чего? – тихо спросила я.

– Приличий. – Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. – Или, может, законов. Не помню точно. Но чувствую: моя свобода – это то, что привело меня сюда. Или… то, за что меня сюда отправили.

Я молчала, обдумывая его слова. Бог бесстыдства, изгнанный за чрезмерную раскованность? Звучит как начало мифа. Или как оправдание для тех, кто просто не умеет держать себя в руках.

Но в его глазах было что‑то, не позволявшее отмахнуться от этой мысли. Что‑то древнее, мощное – и при этом уязвимое.

– Если ты и правда бог, – сказала я осторожно, – то, возможно, твоя «раскрепощенность» – не грех, а сила. Просто кто‑то решил, что она опасна.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде мелькнуло понимание – как будто я случайно коснулась истины.

– Опасна… – повторил он. – Да. Возможно. Но для кого?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ветра за окном. Озеро мерцало в лунном свете, отражая созвездия, а Таэль сидел, наполовину окутанный тенями, и выглядел одновременно как человек – и как нечто большее.

– В любом случае, – я попыталась разрядить атмосферу, – пока ты не вспомнишь все свои божественные обязанности, давай договоримся: в моем доме ты соблюдаешь хотя бы минимальные правила приличия. Особенно когда я пью чай.

Он снова улыбнулся – на этот раз по‑настоящему, без вызова.

– Обещаю. Но если вдруг я забуду… – он сделал паузу, – напомни мне. Мне нравится, как ты это делаешь.

Я хотела что‑то ответить, но осеклась. Потому что поняла: его смущающая откровенность – не просто каприз. Это часть его сути. И если он действительно бог бесстыдства, то, возможно, его «грех» – это всего лишь отражение нашей неспособности принять свободу.

Таэль откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди – лунный шелк мягко заиграл переливами. В его глазах снова заплясали озорные искорки.

– Знаешь, Сариэль, – протянул он с легкой ухмылкой, – ты сама не слишком‑то похожа на хранительницу приличий.

– Это еще почему? – Я приподняла бровь, делая вид, что оскорблена.

– Я слышал, как гости в зале шептали, – он слегка наклонил голову, словно вспоминая, – что ты владелица «Полуночного вихря». Места, где ночь становится музыкой, а музыка – откровением. Где люди сбрасывают маски и танцуют так, как не смеют при свете дня. Ты сама создаешь пространство, где раскрепощенность – не грех, а закон. Разве не так?

Я рассмеялась:

– О, так ты подслушивал чужие разговоры? И что же еще ты узнал из этих шепотов?

– Достаточно, чтобы понять: ты – дитя ночи, как и я. – Он наклонился вперед, и звезды на его полотне вспыхнули ярче. – Ты даешь другим право быть собой. А я… просто следую тому же закону.

– То есть ты оправдываешь свою вызывающую позу тем, что я сама поощряю свободу? – Я покачала головой, но не смогла сдержать улыбку. – Хитро. Очень хитро.

– Не оправдываю, – он понизил голос до шепота, – а констатирую факт. Мы с тобой из одного мира, Сариэль. Мира, где нет места стыду, если он мешает жить.

Я сделала глоток нектара, пытаясь собраться с мыслями. Его прямолинейность сбивала с толку – но в то же время будила любопытство.

– Ладно, допустим. – Я поставила бокал на столик. – Но тогда объясни: почему ты думаешь, что я «сражена твоей красотой»? Может, я просто пытаюсь быть вежливой с гостем?

Он рассмеялся – звонко, искренне, и этот смех сделал его неожиданно… человеческим.

– Потому что ты краснеешь. – Он указал на мое лицо. – Вот здесь, на щеках. И ты отводишь взгляд, когда думаешь, что я не замечаю. И еще… – он сделал паузу, – ты слишком часто смотришь на это полотно.

Я поперхнулась:

– Что?! Я… я просто…

– Просто пытаешься понять, как оно держится? – Он приподнял край ткани, будто демонстрируя. – Или все‑таки любуешься?

– Перестань! – Я всплеснула руками. – Ты невозможный!

– А ты – очаровательная, когда смущаешься. – Его улыбка стала мягче. – Знаешь, я начинаю думать, что моя память возвращается не случайно. Ты… ты как ключ. Только не к прошлому, а к чему‑то большему.

– К чему же? – Я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимой.

– К правде. – Он снова откинулся на диван, но теперь его поза была скорее задумчивой, чем вызывающей. – Я никогда не встречал никого, кто мог бы так легко сочетать силу и нежность. Ты управляешь целым клубом, где кипят страсти, но при этом… – он замолчал, подбирая слова, – ты сохраняешь чистоту. Как будто ты – сама ночь, но без ее тьмы.

Я почувствовала, как снова краснею, и поспешно взяла бокал.

– Ну, если ты и дальше будешь говорить такие вещи, я точно потеряю дар речи.

– А я только начинаю его находить. – Он подмигнул. – И знаешь что? Мне нравится, как ты реагируешь. Ты настоящая. Без масок.

– Как и ты, – добавила я, неожиданно для себя. – Даже когда ведешь себя как бог бесстыдства.

Он расхохотался:

– Значит, мы нашли друг друга. Дитя ночи и бог бесстыдства. Звучит как начало легенды, не находишь?

– Или как название новой вечеринки в «Полуночном вихре», – парировала я.

– Отлично! – Он хлопнул в ладоши. – Тогда я требую афишу с моим портретом. И чтобы на ней было написано: «Таэль – бог, который не умеет скромничать».

– Только если ты пообещаешь вести себя прилично хотя бы до полуночи, – я подняла палец вверх.

– Прилично? – Он притворно ужаснулся. – Это слишком жестоко. Давай компромисс: я буду вести себя… умеренно неприлично.

– Умеренно неприлично? – Я рассмеялась. – Что это вообще значит?

– Это значит, что я буду смотреть на тебя с восхищением, но не буду пытаться снять это полотно прямо здесь. – Он сделал паузу. – Если ты сама не попросишь.

– Таэль! – Я прикрыла лицо рукой. – Ты невозможен!

– Но ты улыбаешься. – Он склонил голову набок. – А это значит, что все не так уж плохо.

И в этот момент я поняла: его игра слов, его откровенность, его дерзкие намеки – все это было не просто попыткой смутить меня. Это было его способом жить. Его правдой. И, возможно, именно поэтому он оказался здесь – в моем доме, в моей ночи, в моей жизни.

В дверях бесшумно появился один из моих слуг: высокий, стройный, в темно‑сером одеянии, почти сливающемся с тенями. Он приблизился, склонился к моему уху и прошептал:

– Госпожа, зов из Серебряного круга. Они настаивают: желают видеть того, кого вы вывели из приемного зала. Хотят познакомиться с «лунным незнакомцем».

Я вскинула бровь, чувствуя, как внутри просыпается азарт. Слуга протянул мне кристаллический лотос – полупрозрачный, с мерцающими прожилками. В его чашечке дрожал крохотный световой шарик – наш способ связи, тонкий и безопасный, как шепот звезд.

Я коснулась кристалла, и шарик вспыхнул ярче, передавая детали напрямую в сознание. Несколько секунд – и я уже знала все: круг влиятельных гостей жаждет увидеть Таэля, оценить, разгадать, приобщить к своему обществу.

– Ну что ж, – я опустила лотос на ладонь, наблюдая, как свет внутри медленно угасает, – завтра вечером у нас званый ужин. И ты будешь его главной загадкой.

Таэль приподнялся на локте, внимательно следя за мной.

– Почему я чувствую, что это не просто приглашение? – в его голосе прозвучало настороженное любопытство.

– Потому что так и есть. – Я улыбнулась, подходя ближе. – Завтра ты будешь молчать.

– Молчать? – Он рассмеялся, но смех быстро стих под моим серьезным взглядом. – Ты просишь невозможного.

– Нет, я прошу необходимого. – Я опустилась в кресло напротив, глядя ему прямо в глаза. – Ты будешь загадочным. Недоступным. Почти немым. Но… – я сделала паузу, – только для них. Для всех остальных. А для меня… – я чуть наклонилась вперед, – ты останешься тем, кем ты есть. Ты будешь отзываться на меня. Только на меня.

Он задумался, словно взвешивая каждое слово. Потом медленно улыбнулся.

– То есть ты хочешь показать им, что я – твой. Что ты не просто увела меня из‑под носа Вееро, а что я принадлежу твоей ночи?

– Именно. – Я кивнула. – Ты – мой секрет. Моя тайна. Но не их. Пусть гадают. Пусть ищут ключ, которого нет. А ключ… – я коснулась его запястья, – будет только у меня.

– И что, если они начнут расспрашивать? Настаивать? Требовать объяснений?

– Ты промолчишь. – Я сжала его руку. – Или скажешь что‑то настолько туманное, что они еще больше запутаются. Главное – не раскрывай себя. Покажи им тень, а не суть.

– А если они решат, что ты просто хвастаешься? Что я – лишь игрушка в твоих руках?

– Тогда ты докажешь обратное. – Я подняла взгляд. – Своей тишиной. Своим взглядом. Своей… отзывчивостью ко мне. Пусть видят: ты не подчиняешься. Ты выбираешь. Выбираешь быть рядом со мной.

Он помолчал, потом тихо произнес:

– Хорошо. Я сыграю эту роль. Но только потому, что это важно для тебя.

– И потому что тебе это тоже нравится. – Я подмигнула. – Признайся: ты обожаешь быть загадкой.

– Возможно. – Он усмехнулся. – Но только если у этой загадки есть слушатель. Тот, кто понимает ее язык.

– Я понимаю. – Я встала, протянув ему руку. – И завтра они увидят, что ты – мой. Не трофей. Не пленник. А… часть моей ночи.

Он взял мою ладонь, и на мгновение между нами проскочила искра – не физическая, а куда более глубокая. Как будто мы оба коснулись чего‑то важного, еще не осознанного до конца.

– До завтра, – сказал он, сжимая мои пальцы. – До вечера, когда мир увидит нас. Но увидит лишь то, что мы позволим.

Я кивнула, чувствуя, как сердце бьется чуть быстрее. Завтра будет непросто. Но это будет… незабываемо.