Читать книгу Алые губы на фоне панелек. Волжские хроники - Ира Шелест - Страница 2

Героиня: Ира, 22 года. Студентка-филолог.

Татуировки: «Ветер» на ребре, «Бритва» на запястье.

Ночью пишет стихи о грозах. Знает, что запах бергамота + мужской пот = рецепт беды. Хранит шрам от зубов Ромы как пропуск в ад.

В тот день ветер был не просто попутчиком – он был собеседником. Карамельно-приятный, вопреки своей репутации непостоянства, он умел слушать. Его невидимые пальцы рылись в моих волосах, ловили слёзы сомнений, прежде чем они скатывались на страницу блокнота.

Я сидела на скрипучих качелях у торгового центра, лицо подставляя солнцу, на коленях блокнот. Ручку грызла до пластиковой трухи. На парковке меня ждал Роман. Уже двадцать минут. Его потрёпанная «десятка» цвета охры мигала мне стеклянным глазом. Я тянула время, потому что знала – влюблена. А влюбляться в Романа было всё равно что целовать бритву: завораживающе и заранее больно.

Он был легендой затхлых питерских подъездов. Философ-разгильдяй из хорошей семьи, прямо сто процентное попадание в мою слабость. Менял девушек чаще носков, курил как паровоз, сексуально картавил. И был чертовски красив. Собака.

Тучи над Волгой сгущались в синюю сталь. Я открыла блокнот, дрожащей рукой вывела: «Однажды я смотрела грозу с мужчиной, в которого была влюблена…»

В партере перед рекой – только мы. Уселись на холодную землю под липами. Широкоформатное небо над стальной водой казалось декорацией – огромной и неопасной.

– Под липами почти сухо будет, – пробормотал он, и его голос – этот шершавый бархат – пробежал по моей коже. – Смотри.

Тучи рванули вскачь. Вода дрогнула, словно кто-то невидимый провёл по ней гигантским гребнем. Зазвучал гул – низкий, нарастающий, гул самого неба. Липы зашевелились, скрипнули суставами веток. Ветер перестал быть собеседником, он стал режиссёром, и стало ясно: у него большие планы на нас.

Мы зрители первых рядов. Куртки с капюшонами, ботинки, виски в хлипких пластиковых стаканчиках. Но чем дольше сидели, тем явственнее понимали: мы не зрители. Мы – героини дешёвого ужастика, что вышли с дрожащей свечкой против всех сил зла. Просто посмотреть, что там шуршит.

– Ой, я боюсь! – прошептала я, давая ему шанс на подвиг. Чтобы он схватил «глупенькую куколку» и понёс. И он понёс – горячие пальцы вцепились в моё запястье.

Не под крышу – в плен. Заброшенный дом на окраине. Без света, без тепла. От дыхания висел пар. Сели на голые доски спиной к спине, как преступники на пересылке. Пыль и белые, как саваны, шторы. Каждый смотрел в свою тьму, из общего лишь мурашки по позвонкам вверх.

Пили Мадейру с горла, ждали, что чёрная ночь ворвётся и проглотит нас. Но пришёл жар – дикий, всесокрушающий. Мы сорвали с себя одежду и обрели друг друга на холодном полу.

Позже, дома, я дописала: «…такие разные: ему – жар от моей прохладной кожи, его губы – ледяные, когда он весь горит».

Утром мы еле разлепили руки. Одежда пахла пылью и вином. Шли домой, как выжившие.

Иногда мне кажется, что та гроза до сих пор идёт – где-то там, над Волгой. Липы скрипят, ветер рыщет по берегу. Но я уже другая. Я сама как та заброшка – только не всякий рискнёт войти.

Пятнадцать лет спустя.

Он сбил меня с ног в торговом центре, догоняя кудрявого сорванца лет пяти.

– Ира? Чёрт, это ты? – картавость почти исчезла.

Передо мной стоял… отец семейства. Счастливый муж, отец двоих. Глаза без дикого блеска. Спокойные. Не колючие. Тихие. Дикой собаке Динго не стоит есть с рук.

Вместо сырого ветра – кондиционер с запахом картошки фри. Вместо лип – пластиковые пальмы. Вместо безумия – аккуратная борода и усталое «привет». На запястье, где раньше змеилась татуировка «ветер» – теперь белая полоска от часов. С женщинами ведь как?

 Если она влюбилась в тебя "плохого", будь добр таким и оставаться. Девочкам только поначалу хочется перевоспитать. А потом? Ну перевоспитала. Ну приручила. И как-то он разом, поменялся будто, осунулся, что ли, очевидно поседел, набрал вес и набрался цензуры. Дикий блеск в глазах угас. Стал стабильным, семейным, скучным. Ну она и ушла. Ей же экшн был нужен, истерика, спасательство в 2 актах и совершенно точно "плохиш". А что сломала случайно, так кто ж виноват.

   Вы осторожнее там, с приручением и перевоспитанием. Другое дело, если он сам, правильно?

Кофе. «Макдональдс». Он – чизбургер и картошка. Я – американо и гора изорванных салфеток. Он говорил об ипотеке так, как когда-то – о Бодлере: с той же тщательностью разбора. Только тогда это были «цветы зла», а теперь – квадратные метры. Его пальцы, некогда оставлявшие на моей коже синяки-иероглифы, теперь с невероятной, бережной ловкостью ловили падающую из стаканчика картошку фри и поправляли дочке шапочку. Я смотрела и думала: времена борьбы у моего старого друга прошли. А мои – всё ещё в разгаре. Потому что его война была с миром. А моя – тихая, беспощадная партизанская война – всегда была с собой.   Так много усилий. Каждый день я смотрю в себя и нахожу то, что нужно подлатать, что нужно вылечить, обезопасить. Эти внутренние сценарии, как неразорвавшиеся мины, каждый раз не знаешь куда наступишь и когда рванет. Так много усилий, преодолений.

   Я ищу пути, учителей, знания, перекапываю кучи информационного мусора, прощаюсь с застывшими людьми, которые не готовы идти дальше, раздвигаю свои границы, прыгаю прямо в страхи…

   Так много усилий.

– Что происходит? – мои размышления, прервал мой жующий друг, который был все еще тут и не подозревал какая динамично драматичная история уже разыгралась в моей голове – Ты уже уничтожила целую пачку этих салфеток, я тебя не узнаю, ты же всегда была оптимисткой, а сейчас будто призрака увидела или находишься на спиритическом сеансе и тебе напророчили явно не позитивный исход. Он протянул ко мне руку и провел пальцами по венкам на кисти. Артефакты времени, кроме него так не делал никто.

   Я посмотрела на стол, среди гамбургеров и картошки, лежала целая куча порванных и скомканных, словно мои размышления, салфеток. Думаю и лицо у меня было такое же скомканное, словно старый картон. Он сказал, "не узнаю", похоже не только он уже не дикая собака Динго, я тоже вряд ли похожу на ту молодую борзую, которую когда-то он знал.

– Оптимистом? ты точно ничего не путаешь? – я распустила лицо, мои глаза улыбались, неужели у меня получалось им быть хоть когда-то. Ведь чтобы по-настоящему быть оптимистом нужно столько всего преодолеть, создать и сдюжить. Это совсем не легко.

   Нужно каждый раз поворачивать не туда, куда все, снова и снова проживать, отрыв от стаи, каждый раз выходить там, где нужно, благодаря саму себя за доверие чутью и сердцу. И быть всегда в меньшинстве.

   Мы проговорили еще час. Он ушел, заботливо прихватив на руки обоих детей и мое понимание, что люди могут, все-таки, меняться сами, без излома через колено и без психологического насилия, особенно, если им для чего-то это нужно.

   Я снова переключилась на свои ощущения и перечисление множества разных по своей величине и масштабу усилий, чтобы позволить себе быть собой, дать себе право на кривые мечты и на странные желания, на любовь без условий и на легкое мирное сердце.

   Так много усилий, чтобы начать жить без костылей, психологических пилюль и постоянных пинков извне.

   Как гусеница, которая превращается в бабочку. Титанические усилия, чтобы однажды свободно летать. Это великая мечта каждого человека, которая заставляла открывать новые страны и совершать сумасшедшие миграции, чтобы найти землю, где можно жить свободно.

   Но правда в том, что эта земля всегда была внутри.

   Ее нужно лишь осознать, немного подлечить, подлатать и жить свободно.

Я еще раз посмотрела в след своей прошлой уходящей любови и окончательно простилась с ним. Никогда уже наши пути не пересекутся, я была в это уверена. А он позвонил через 2 дня.

Имя на экране – как старая бритва на дне ящика.

Пальцы дрогнули. Но я знала: стоит достать – и начнётся гроза.

Я выключила звук. И пошла варить себе кофе.