Читать книгу Одинокая свеча Берегини - Ирина Ваганова - Страница 2

С крёстной удалось поговорить только после службы. По приезде в монастырь Оливия только и успела – к ней келью забежать, да котомку свою там оставить. Матушка Прасковья торопилась в храм, где уже читали часы.

Хотя день был будний, и народу собралось не так много, как бывает на празднике, Оливию охватило радостное возбуждение, злые предчувствия отступили, оставшись за монастырскими воротами. Колокольный звон – мерные, сочные удары и перелив подголосков – очищал думы от наносного, мирского, бессмысленного. Ухоженные цветущие клумбы, чисто выметенные брусчатые дорожки, белые стены храмов и блестящие на солнце золотые купола создавали ощущение, что вот такой и должна быть жизнь: светлой, возвышенной, благостной. Прихожане – знакомые и незнакомые друг с другом – неизменно кланялись, поздравляли, улыбались по-доброму, с блеском в глазах.

Именно в этом почти райском месте Оливия мечтала находиться. Даже краешком сознания она не хотела представлять, как вернётся в город, с покорностью примет отцовское решение и станет принаряжаться в ожидании сватов, посланных будущими родственниками. Не бывать этому! Раз нет надежды на счастливую семью и любовь, она выберет путь Христовой невесты: трудом и молитвами постарается заслужить вечное блаженство.

Разговор с крёстной спустил девушку с небес на землю. Выслушав её, матушка Прасковья сердито загундосила – она простудилась и теперь пребывала в необычном для себя дурном настроении.

– Как же тебе в голову пришло такое, птичка! Нешто настоятельница позволит юной девице против родительской воли в монастырь поступить?

– Так зимой в совершенные лета вхожу!

– Всё одно. Мы с мирскими не станем из-за твоей блажи ссориться. Черникины раньше-то много жертвовали, это теперь обеднели. Но дело даже не в твоей родне. Другие купцы что скажут? Станут они монастырь поддерживать, если мы их дочерей сманивать станем?

– Никто меня не сманивал, матушка! – всхлипнула Оливия. – Замуж ведь меня отдать хотят, а жених таков, что лучше сразу в могилу, чтобы не мучиться.

– По губам бы тебя стукнуть за это! – возмутилась крёстная и попросила: – Давай-ка постоим, что-то тяжко мне.

Они успели выйти через боковую калитку за монастырскую стену и остановились на тропе, сбегающей к запруде. Вид на просторные поля, серебристую речку, дальний лес и городскую окраину на горизонте казался Оливии самым лучшим, что ей доводилось рассматривать. Она благоговейно молчала, опасаясь ещё сильнее расстроить крёстную. Печально, что матушка Прасковья не прониклась сочувствием. А может, дело и не в ней, ещё раньше девушка слышала: при поступлении в монастырь нужно большое пожертвование делать, а без этого прямая дорога в вечные послушницы, которых привлекали к самым тяжким работам. Однако на это тоже требовалось согласие родственников, получить которое у Оливии надежды не было.

Молчали долго, несчастная паломница вздыхала и кусала губы, чтобы не разреветься прямо тут. Новых мыслей, как ей поступить, не возникало. Наконец вспомнила нянюшкин совет и, потеребив конец белого платка, спущенного с головы на плечи, спросила:

– Не прогневаетесь, матушка, если захочу одну вещь у вас узнать?

– Гнев – смертный грех, птичка. Что узнать собираешься?

– Почему Дмитрий Петрович дочерей сразу, как в совершенные лета войдут, замуж торопится отдать? Что там за пророчество?

– Пронюхала всё ж, – крёстная недовольно покачала головой, прокашлялась и только после этого снова заговорила: – Фёкла выдала?

– Жалеет она меня.

– Жалеет… Дура старая. Вот чего её Черникины в доме держат? Чтобы языком своим непривязанным болтала?

– Скажите же, матушка, Христа ради!

Прасковья Игнатьевна потёрла скрюченными пальцами глаза и переносицу, покачала головой и посмотрела на крестницу:

– От меня толку в этом деле немного. Могу только подтвердить: было Димитрию видение, аккурат после их с Дусей свадьбы. Советовался он с нашим старцем Савватием, тот ещё иеромонахом служил тут, уж после на скит удалился. Всего Димитрий рассказать даже супруге не мог, где уж другим. Вот только и знаем, что надобно ему дочек сразу замуж выдавать, а то потеряет совсем.

– Что значит «потеряет»? Помру я, что ли? – Оливия не хотела верить в такой поворот.

– Как это, объяснить не могу, птичка. Димитрий тогда не очень-то и расстроился. Знал, что дочки у него будут красивые да статные, не в кого уродинами пойти. Богатства было вдосталь, проблем с приданным не предвиделось.

– А после того, как Лидия замуж вышла, доходы в семье упали, а несчастья на купеческое дело обрушились лавиной.

– Верно заметила, птичка, – кивнула крёстная. – А уж как следующую дочь пристроили…

– Меня же – бесприданницу теперь никто, кроме Борьки Баранова, брать не хочет, – грустно покачала головой Оливия. Встрепенувшись, посмотрела на крёстную:

– Матушка! Прасковья Игнатьевна! Откройте, как бы мне точнее про батюшкино видение узнать?

– Вот упрямая какая! – монашка участливо погладила крестницу по светлым волосам, едва заметно улыбнулась и посоветовала: – К старцу иди. Помнит он, не мог забыть.

– В скит?

– Туда.

– А не осерчает? Говорят, не любит он ходунов-то.

– Пустых не любит, которые за модой гонятся и подвижников навещают, чтобы хвастать своим благочестием. Если за делом придёшь, примет.

– Как же он узнает, за делом я или по моде?

– Узнает, птичка. Савватий такое знает, что нам с тобой и не представить. Сходи. Только потом ко мне возвращайся обязательно.

– Хорошо, матушка! – Оливия поклонилась крёстной и побежала вниз по тропе.

Дорога к скиту вела через поле, потом петляла по лесу, обходя овраги. Оливия помнила её, они с Фёклой как-то навещали старца, девчушке тогда лет десять было, но впечатление от седобородого старика со смеющимися ярко-синими глазами, одетого в простую белую рясу, осталось надолго. Вот и сейчас паломница радовалась предстоящей встрече, верила, что Савватий поддержит её и запретит Дмитрию Петровичу решать судьбу дочери столь жестоким образом.

***

Увидев крепкую бревенчатую избу на светлой полянке среди густого леса, Оливия сбавила шаг. Непонятная тревога охватила девушку. Словно кто-то шептал ей в ухо: «Зачем идёшь, глупая? Али хочешь от старца епитимью получить? Не любит Савватий мирских, никто от него без наказания не уходит».

А ведь и правда, стоит приглядеться, какая нужда привела её сюда, и сразу станет понятно: гордыня, непослушание родителям, ненадеяние на милость божию. На исповедь нужно идти Оливии, каяться, а не старца расспросами тревожить.

Остановилась около крыльца и всё: ни туда, ни обратно. Будто в землю вросла. Слушала, как ветер в кронах шепчет, как птицы щебечут, как шмели жужжат. А из раскрытого окна избы доносился тихий говор, словно там правило вычитывали. Неловко подвижника беспокоить, в самом деле, осерчает.

Заметив на крылечке плетёный короб, посетительница подошла, приподняла крышку, заглянула. Крынка молока, яйца, перья зелёного лука, холщовые мешочки, видимо, сухарики монастырские, а ещё большая просфора с вынутыми на литургии частичками. Это монашки старцу принесли, обогнав Оливию, пока она с матушкой Прасковьей беседовала. Знать, старец выйдет скоро, чтобы забрать подношение, тогда и можно будет броситься ему в ноги со своей просьбой.

Ждала девушка, набравшись терпения, а как услышала шаги, за угол забежала и притаилась. Вдыхала смоляной дух, прижимаясь к нагретым солнцем брёвнам, и пыталась унять разбушевавшееся сердечко, оно так сильно стучало, будто на волю хотело выскочить.

Дверь отворилась, шагнул кто-то на крыльцо и затих. Чуть погодя раздался добрый немолодой голос:

– Чего прячешься? Выходи, знаю, что ты здесь.

Оливия показалась из-за угла, опустила взгляд и прошептала:

– Откуда же вы знаете, батюшка Савватий?

– Птички напели. Иди сюда, Олишка, помоги короб в горницу занести. Что-то у меня сегодня кости ломит.

Надо ж, и правда, знает, кто к нему идёт! Вот чудеса. Оливия подбежала к ступенькам, сложила ладошки, прося благословения. Савватий привычным движением поправил крест, висящий на толстой металлической цепи, осенил склонившуюся девицу крестным знамением и положил ладонь на её макушку.

– Так, значит, не хочешь замуж идти? – спросил строго, но светло, будто радовался, но хотел это скрыть.

– Не знаю, батюшка. За кого сватать намерены, боюсь идти, а других нету.

– Вот как… – старец убрал руку, распрямился и вздохнул. – Не приняла, получается, решения.

– Приняла, – упрямо мотнула головой Оливия. – За Баранова не пойду! Ежели родители не отступятся, хочу в монастыре остаться.

– Нет тебе места в монастыре, птичка, – грустно вымолвил старец. – Зайди в дом, обсудим твоё бытие.

Девушка подняла короб, внесла в дом и поставила на лавку. Савватий предложил ей выпить молока с сухарями, а когда они потрапезничали и убрали всё со стола, велел рассказывать о себе.

– Что ж рассказывать, коли вы всё знаете, батюшка? – удивилась Оливия.

– Всё, да не всё. В голову я тебе не влезу, мыслей не прочитаю. По делам судить могу и только.

– А я ведь вас пришла расспрашивать, а не сама говорить, – пожала плечами девушка.

– Что же ты хочешь услышать, птичка?

– Матушка Прасковья намекнула, что моему отцу видение было сразу после свадьбы, теперь он старается дочерей поскорее замуж отдать. Я вот и сомневаюсь, правильно ли он истолковал то пророчество? Вы как думаете, батюшка?

– Я Димитрию не судья, птичка. Правильно или нет, одному Господу ведомо. А люди… Всяк по-своему рассуждает.

Оливия растерянно смотрела на старца, не совсем понимая, что ей теперь делать. Савватий встал и поманил девушку за собой к большой, написанной на потрескавшейся доске иконе, со словами:

– Помолимся, птичка, попросим прозрения нам обоим.

Отшельник опустился на колени, Оливия последовала его примеру, расположившись поодаль – так, чтобы видеть потемневший, едва различимый образ Спасителя и мерцающую лампадку перед ним. Савватий начал тихо и певуче говорить на незнакомом девушке языке. Коленям с непривычки было больно, мысли о мягком и тёплом коврике поначалу отвлекали, вскоре молитвеница забыла о неудобствах – она напряжённо вслушивалась в речь Савватия, стараясь уловить смысл бесконечно длинных монотонных фраз, выискивая хотя бы отдельные знакомые слова. Через несколько тягучих мгновений мир изменился.

Келья старца исчезла, как и сама избушка, пропал августовский лес, Оливия оказалась далеко-далеко над бескрайним заснеженным полем, где стояла гигантская горящая свеча. Наблюдая картину сверху, как будто с небес, Оливия пыталась осмыслить суть странного видения. Зачем ей это? Внезапно свеча вспыхнула и рассыпала вокруг яркие искры. Там, где они падали, снег таял, открывая чёрную землю. Однако и этим дело не ограничилось, следующий сноп искр разорвал земную кору, демонстрируя скрытый под ней потусторонний мир. Хотелось кричать от ужаса, так сильно поразили девушку копошащиеся во тьме уродливые чудища. Они скалили клыкастые пасти, плевались огнём, глаза их сверкали как раскалённые угли, а длинные скрюченные когти рвали землю в тщетных попытках выбраться на поверхность.

Девушка отчётливо слышала грозное рычание и вкрадчивый шёпот. Одни монстры старались запугать её, другие, наоборот, упрашивали не брать на себя тяжкую миссию и жить как все люди, радуясь обычным вещам, не вступая в смертельную схватку с теми, кого никогда не одолеть.

***

Очнулась Оливия, лёжа на полу. Всё болело, в горле стоял ком, который невозможно было проглотить.

– Тише, тише, птичка, – упрашивал её Савватий, удерживая голову девушки на своих тощих коленях. – Очнись, Олюшка, всё позади. Ты сильная, им с тобой не сладить.

Постепенно спутанное сознание прояснялось, и стало понятно, что произошло: Оливию так поразило видение, что она упала на пол и билась всем телом о доски, а старец удерживал её голову, чтобы несчастная не нанесла себе вред.

Девушка села, потёрла ушибленные места и, справившись наконец с непослушным голосом, спросила:

– Вы тоже это видели?

– О чём ты, птичка?

– Ад. Подземное царство с чудовищами.

– Нет, это другое. Вставай, попробуем разобраться.

Савватий помог ей встать и, поддерживая под руки, довёл до скамьи. Оливия села, навалившись грудью на столешницу, опёрлась на неё локтями, обхватила ладонями тяжёлую голову и простонала:

– Батюшка, мне очень страшно.

Тёплая сухая ладонь легла ей на макушку, а ласковый голос окутал её светом и подарил надежду:

– Олишка, птичка, Господь посылает испытания по силам. Ты справишься.

– Не понимаю, батюшка, – качала головой Оливия, – почему я? Неужели мне уготована такая страшная судьба?

– Всем, кроткая, милая девочка, всем уготована страшная судьба. Нашу страну ждут испытания, многие святые встанут на защиту веры и самого существования России. У тебя на этом суровом пути особая миссия.

– У меня? – голос Оливии дрожал, ей трудно было дышать. – В откровении, которое открылось отцу, говорилось об этой миссии? Он хочет избавить меня от этого?

– Димитрий видел немного, поэтому пришёл советоваться со мной, мы с ним просили у Бога вразумления, и по великой милости получили его.

Оливия выпрямилась и, глубоко вздохнув, посмотрела в синие глаза старца:

– Существует возможность отказаться? – она шумно сглотнула и, с надеждой на лучшее, переспросила: – Существует?

– Да, птичка. Именно эту возможность пытается использовать твой отец. В пророчестве говорилось про их с Евдокией дочь, которая не выйдет замуж до девятнадцати лет. Этой девушке предстоит принять обязанности вратарницы.

– Кого? – удивилась Оливия, услышав незнакомое слово.

Савватий нахмурился и покачал головой, предлагая слушать и не перебивать.

– Тебе открылось ровно столько, сколько можешь вместить. Чудища, рвущиеся в наш мир, необычайно сильны и опасны. Когда тёмным силам удастся создать переход, к нам устремятся полчища монстров. Много жертв будет принесено на алтарь зла. Горе коснётся каждого человека, каждой семьи. Слёзы и стоны будут повсюду. Остановить это могла одна из вас. Лидию и Веру ваш отец уберёг, а четвёртой дочери у Черникиных нет. Если ты откажешься стать берегиней, мы все обречены.

Оливия отчаянно качала головой и сжимала пальцы в кулаки:

– Почему я? Почему только мы, неужели нет других… вратарниц?

– Тебе дана великая сила, птичка. Пока дар спит, но как только ты примешь своё предназначение сердцем, он откроется.

– Страшно, батюшка, – шептала Оливия. – Я не осилю. Можно мне просто вернуться домой?

Она теперь и не вспоминала о том, какая нужда привела её в монастырь, и зачем она кинулась к старцу. Несчастной девице хотелось оказаться в родном гнёздышке, запереться в своей комнате, спрятаться с головой под одеяло и забыть жуткое видение с горящей свечой и разверзнутой бездной.

– Ты свободна, птичка, – с болью в голосе сказал Савватий, – но я должен тебя предупредить. У твоего возвращения к прежней жизни будут последствия.

– Какие? – Оливия подняла на старца полные слёз глаза. – Я умру? Меня погубят в семье Барановых?

– О твоей судьбе в замужестве я ничего сказать не могу, а вот что касается Черникиных…

– Родителей? Братьев? – испугалась девушка.

– Видишь ли, птичка, пренебрегая предназначением, ты запустишь уничтожение своего рода.

– Как? – Оливия вскочила, прижала к груди ладони, повернулась к иконе и горячо взмолилась: – Этого не может быть! Нельзя, чтобы моя слабость привела к таким ужасным последствиям.

– Твой отец, птичка, тоже не верил, что погубит семью, спасая дочерей. Ты ведь знаешь, что случилось после замужества Лидии? Свадьба Веры усугубила ситуацию. У Дмитрия Петровича и Евдокии Васильевны осталась одна дочь и последняя возможность для спасения.

– Что вы хотите этим сказать, батюшка?

– Дерево, не давшее обещанный плод, будет срублено.

Оливия закрыла лицо ладонями, плечи её задрожали, раздались громкие всхлипывания и причитания.

Теперь Оливии открылся весь ужас её положения. Венчание с нелюбимым, даже вызывающим чувство омерзения человеком, отнюдь не самое страшное. Решившись на этот шаг, она погубит самых близких и дорогих её сердцу людей: отца, матушку, братьев – Харитона и Константина. Дмитрий Петрович готов был жертвовать ради спасения дочерей собой, супругой и сыновьями, но каково будет самой Оливии принять эту жертву? Каково ей будет жить, зная, что её малодушие погубило весь род, что братья не познали семейного счастья, что родители умерли в нищете и болезнях?

– Я не знаю, как поступить, батюшка, – не отнимая ладоней от мокрого лица, простонала Оливия.

– Срок ещё не наступил, птичка, – продолжая ласково гладить её по волосам, с улыбкой говорил старец, – помедли, поразмысли. После примешь решение.

– Как же после? – девушка посмотрела на Савватия, часто-часто моргая. – В монастыре остаться не позволяют, домой возвращаться нельзя, вот-вот сваты придут. Когда мне размышлять?

– Переночуй здесь, у меня. Утром посетители за благословлением придут, с ними в паломничество отправишься, вот и будет время помолиться, вразумления у Господа попросить.

Оливия огляделась, увидела одну единственную узкую лежанку.

– Да где ж мне оставаться? Нет у вас места.

– Тюфяк на лавке, а чистую постель возьми в сундуке.

– А вы как же, батюшка?

– Молиться буду всю ночь. Не тревожься обо мне, птичка. Отдыхай, сил набирайся.

Девушка поблагодарила Савватия, поклонилась ему и, сгорбившись словно старушка, пошаркала в дальний угол. Сил едва хватило на то, чтобы расстелить две простыни и поверх второй раскатать шерстяное одеяло. Упав на лежанку, повозилась, устраиваясь хоть как-то, и уснула.

***

Спала измученная душевными тревогами девушка недолго – два или два с половиной часа. Но благодаря доброму благословению старца успела отдохнуть. Пробудившись, не сразу вспомнила, где находится. Лежала, всматриваясь в пляшущее пятно света и вслушиваясь в бормотание батюшки Савватия.

Ночь опустилась на скит, и студёный ветер зашептал среди сосен, словно предупреждая о надвигающейся беде. Старец сидел за столом, освещённым свечой, чей мерцающий тёплый свет отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени. Постепенно вспомнилось всё: как пришла в скит за советом, как испугалась обещанных испытаний, как уснула на лежанке в дальнем углу. Дыхание было прерывистым, сон беспокойным, что неудивительно, ведь известие о высоком и ответственном предназначении стало для Оливии страшным ударом.

Савватий склонил голову, шепча покаянные фразы, он признавал себя немощным и недостойным рабом, потому что не сумел объяснить несчастной девице неотвратимость её согласия на подвиг берегини этой земли.

Сердце колотилось в груди Оливии, словно предчувствуя опасность. Она жалела себя, волновалась за родню, сочувствовала отшельнику и никак не могла принять решение: следовать определённому свыше долгу или свернуть с опасного пути. Вдруг тишину прорезал зловещий шорох – тени за окнами начали сгущаться, словно живые, меняя форму, издавая приглушённые стоны, похожие на шёпоты заблудших душ. Свершилось! Тёмные силы почуяли опасность и не стали откладывать нападение на будущую вратарницу – ту, которая способна запретить чудовищам прорваться из потустороннего в верхний мир.

Савватий встал, вскинул седую голову, его глаза загорелись внутренним светом. Он поднял крест, и голос его зазвучал, тихо, но уверенно читая молитву, слова которой вибрировали в воздухе, словно невидимый щит. Огонь свечи стал ярче, распространяясь по комнате. Темнота за окнами скита сгущалась, как живая. Из чёрного чрева вырвались страшилища – искажённые тени, чьи формы клубились и уплотнялись, напоминая смесь дыма и чёрной смолы. Их тела извивались, менялись, иногда напоминая когтистые лапы, иногда – длинные щупальца с острыми, как бритва, кончиками. Глаза чудовищ горели жутким красным светом, пронизывающим душу холодом и ужасом.

Слуги тьмы ворвались в келью с шипением и глухим стуком, будто падающие на пол обуглившиеся балки. Несколько чудищ устремились к Савватию, упорно прорываясь сквозь его молитвы и священные слова. Они хватали старца когтищами, обвивая и сжимая, словно тёмные змеи, пытаясь лишить дыхания и силы. Оливия пряталась в углу, её тело дрожало, сердце билось так громко, что казалось, его слышат даже за пределами скита. Глаза девушки широко раскрылись от ужаса – ей впервые в жизни показались не просто тени, а живые воплощения ночных кошмаров, посланные из глубин ада. Она чувствовала, как холод проник в каждую клетку, словно сама смерть нависла над ней.

Особенно страшно стало, когда чудовища навалились на Савватия. Они рвали одежду старца, плевались огненной слюной, рычали и шипели. В какой-то момент Савватия стало швырять из стороны в сторону, будто неведомая сила схватила его, подняла в воздух и теперь забавлялась, играя телом старика как мячиком. Подвижник терпеливо сносил издевательства, не переставая произносить молитвы и ограждая крестом дальний угол, где пряталась его гостья.

Глядя на старца, который не сдавался, не отступал, несмотря на боль и усталость, Оливия осмелела. Страх не исчез, но в сердце зародилась отвага – тихое, но твёрдое пламя, готовое разгореться. Девушка шагнула вперёд, и её руки начали светиться мягким голубым светом, словно откликаясь на древнюю силу, скрытую в её крови. Ещё не владея своим даром, но переполняясь решимостью помочь Савватию, юная берегиня резко выбросила вперёд руки, направив сверкающие голубым светом молнии в гущу клубящихся теней – прорву, из которой продолжали выползать чудовища. Ответом стал рёв тысячи мерзких глоток, захлебнувшийся в ту же секунду и превратившийся в жалобный скулёж.

Старец заметил это и, едва улыбнувшись, кивнул ей, призывая не бояться. Он поднял крест и продолжил читать молитвы, его голос звучал как гром среди шторма, разрывая тьму и сковывая чудовищ невидимыми цепями света. В каждом слове была сила, накопленная веками, и каждое слово отбрасывало назад нападавших. Оливия, вдохновлённая примером старца, начала повторять молитвы, её свет усиливался, словно поддерживая и укрепляя Савватия. Вместе они стали стеной против тьмы – старец с крестом и молитвой, девушка с пробуждённой силой и решимостью. Страшилища извивались и шипели, но, потеряв связь с изначальной тьмой, не могли пробиться сквозь яркий свет, который исходил из сердца скита, от двух людей – тех, кто не боялся встретить тьму лицом к лицу. В этой битве зарождалась новая надежда, и Оливия осознала: она способна идти дальше, помогать и защищать, несмотря на страх и неизвестность. Всё, что для этого требуется: решимость и поддержка Света.

Тени за стенами скита не желали отступать, они принимали пугающие формы – искривлённые силуэты с горящими глазами, шевелящиеся, словно дым или жидкая тьма. Они касались окон, скребли по стёклам когтями, не оставляя попыток проникнуть внутрь. Чтобы помешать им, Савватий совершил крестный обход, окропляя святой водой каждый уголок, и слова акафиста звучали как цепи, связывающие и сдерживающие зло. Ветер за окном усилился, завывая и поднимая листья, будто сама природа содрогалась от борьбы. В кульминационный момент старец вознёс руки к небу, произнося заклинание, передаваемое подвижниками веры из поколения в поколение. Свет вокруг скита вспыхнул ярче солнца, и тени рассеялись, как дым под порывом ветра. Тишина вновь воцарилась, и в окне мелькнула светлая птица – знак защиты свыше. Савватий опустился на колени, благословляя Оливию, чьё сердце теперь наполнялось верой и силой. Эта ночь стала её первым испытанием – пробуждением дара и началом пути, освещённого светом и надеждой.