Читать книгу Одинокая свеча Берегини - Ирина Ваганова - Страница 4

Отъезд Алексея Алексеевича из имения дядюшки огорчил всех. Казалось, источник оптимизма и надежды, бивший все эти дни, оживлявший и освежавший душную августовскую атмосферу, внезапно иссяк, заставляя оставшихся в особняке мучиться жаждой. Прощаясь с Оливией, молодой граф обещал часто-часто, насколько это возможно, присылать ей письма и просил отвечать хотя бы на каждое четвёртое.

– И коротайте время за книгами, милейшая Оливия Дмитриевна, – наставлял он, перебирая книги на письменном столе, – дядина библиотека – предмет зависти всех окрестных помещиков. Кстати, я привёз ему в подарок «Похождения Жиль Блаза из Сантильяны» французского писателя Алена Рене Лесажа. Этим романом зачитываются все!

– Но я не знаю французского, – покачала головой девушка.

– В таком случае могу посоветовать «Ивана Ивановича Выжигина»! Осторожный Булгарин учёл ошибку Василия Трофимовича Нарежного – автора «Российского Жилблаза», яростно ругавшего масонов, чем взбесил самого графа Разумовского. Фаддей Венедиктович ограничился мелочами: пьянством, развратом и взятками. Первое издание «Выжигина» расхватали за неделю, пришлось печатать второе. Более того, в переводах этот роман разошёлся по Европе.

– Благодарю за советы, Алексей Алексеевич, но не уверена, что хочу читать про пьянство и разврат.

– Хорошо, кажется, я понял ваши вкусы, барышня. В таком случае предлагаю вам первый исторический роман России – сочинение Загоскина, которого, между прочим, хвалил сам Пушкин!

– И о чём там говорится? – заинтересовалась Оливия.

– Сюжет – не оторвётесь! Польский подданный влюблён в русскую боярышню, которая отвечает на его чувства взаимностью, но сосватана другому. Роман отлично передаёт исторический колорит, там нашлось место большой политике, скандалам, интригам, дружбе и вражде высшей пробы.

– Обязательно почитаю, – кивнула девушка, заранее сочувствуя героине, которую просватали против её воли.

– Барин! – в библиотеку заглянул Фролка. – Экипаж заложили, багаж погрузили, Николай Владимирович говорит: пора ехать.

– Иду! – отозвался Алексей, не оборачиваясь, а когда служка убрался за дверь, посмотрел на Оливию, став вдруг печальным: – Так не хочется расставаться с вами, птичка моя.

Девушка подняла на молодого графа полные слёз глаза, мигом позабыв и разговоры о литературе, и неловкость, которую часто испытывала рядом с блестящим офицером.

– Я буду скучать, Алёша, и ждать ваших писем.

– Позволите поцеловать вас на прощание?

– Ах! – испугалась Оливия. – Это неправильно! Я вам не ровня, граф!

– Пустое! – Алексей решительно шагнул вперёд, крепко обнял её и долго, сладко целовал.

Едва получив свободу, девушка отшатнулась и, борясь с головокружением, ухватилась за край столешницы. Оливия чувствовала, как побагровели её щёки – кровь прилила к лицу. Понимала, что надо что-то сказать, убедить графа в том, что он ошибочно принял её симпатию за нечто большее, но не смогла вымолвить ни слова. Лишь отрицательно покачала головой в ответ на вопрос, соблаговолит ли птичка выйти на крыльцо и помахать вслед уезжающему офицеру.

Дождавшись, когда шаги Алексея стихнут, она пересекла комнату и замерла около окна, сдвинув в сторону однослойную штору и выглядывая во двор. Молодой граф тепло обнял своего дядюшку и запрыгнул в коляску. Только потом посмотрел на окно библиотеки, кивнул и поднял руку в знак прощания. Оливия тоже помахала, а когда экипаж тронулся, осенила его крестным знамением.

***

Присутствие в поместье молодой воспитанницы благотворно повлияло на графа Вязьмитинова. Николай Владимирович всерьёз озаботился образованием барышни. Они занимались французским языком, осваивая азы, чтобы, находясь в светском обществе, барышня могла не растеряться и ответить хотя бы на простейшие вопросы. Граф много рассуждал о литературе, живописи, истории, политике, вёл со своей подопечной философские беседы.

Те отрывочные знания, что получила Оливия в отцовском доме, граф привёл в систему, помогая девушке обрести уверенность и выстроить гармоничную картину мира. Он, в свою очередь, восхищался природным умом и сообразительностью купеческой дочки, а общаясь с ней каждый день, сумел наконец оправиться от ужасной беды, которая посетила его три года назад.

В то время, когда опекун совершал деловые поездки, отлучаясь из имения, его воспитанница посвящала себя чтению и прогулкам. Она так часто бывала в Баяках, что жители привыкли к ней, приветливо здоровались, расспрашивали о здоровье доброго графа Николая Владимировича, с готовностью рассказывали обо всём необычном, что заметили сами или слышали, как кто-то другой делился своими впечатлениями.

Подходило к концу лето, повсюду витал яблочный дух, сердце Оливии замирало в ожидании холодов. Она помнила свой сон в монастырском ските, где ей открылось начало будущего служения, ознаменованного большой горящей свечой среди заснеженного поля. Суровая будущность конфликтовала с мирной, не обременённой печалями жизнью, полной новых впечатлений, интересных знаний, бесконечной заботы со стороны слуг и опекуна. Оливия всем сердцем желала продолжения вереницы спокойных дней, когда ничто не способно испортить настроение, поскольку нет известий о долгах или разорении, никто не пытается напакостить, не распускает слухов и не возводит напраслину. Уютная, сердечная провинциальная жизнь, наполненная нехитрыми радостями и, конечно, всплеск эмоций, когда почта приносит долгожданные письма от милого графа Матвеева.

«Обожаемая моя птичка, драгоценная Оливия Дмитриевна, – неизменно начинал своё послание девушке Алексей Алексеевич, – безмерно скучаю, всем сердцем жажду поскорее увидеть вас, восхититься вашим красивым белым лицом, пшеничными волосами, сияющим взором, чудесными звуками вашего приятного голоса…»

Поэтичные строки молодого офицера дарили девушке ощущение романтической влюблённости, на несколько часов уносили её в эфиры блаженства и неги, позволяя отвлечься, даже позабыть на время о невзгодах, приготовленных для неё впереди, об одиночестве, на которое она обречена.

Поздней осенью граф Вязьмитинов объявил о скором переезде в губернский город.

– Я бы с удовольствием повёз тебя в столицу, дитя, – говорил он с доброй улыбкой, – и представил ко двору, но боюсь, что дом в Санкт-Петербурге нельзя привести в порядок раньше чем к Рождеству. А здесь я бывал, содержание особняка обеспечивал, не стыдно будет и гостей принимать.

– Позвольте здесь остаться, батюшка Николай Владимирович! – умоляюще сложила тонкие ладони Оливия. – Нельзя мне уезжать, старец велел…

– Помню-помню, – ещё шире улыбнулся опекун. – Баяки! Так мы ведь недалеко поселимся. Добрые лошадки за пару часов доставят сюда, если возникнет такая срочность. А не вывезти я тебя не могу, не обессудь. И без того судачат в округе о том, что я необыкновенный бриллиант в своём поместье прячу.

– Пусть судачат, – хмурилась девушка, – мне до них дела нет.

Граф подошёл ближе, погладил воспитанницу по голове и вздохнул:

– Так и от меня сплетни отлетают, как шматки грязи от лошадиных копыт, но жениха тебе надобно подыскать.

Оливия замотала головой, не зная, как отговорить добросердечного графа от пустой затеи. Не хотелось пугать его страшными предсказаниями, и без того несчастному Николаю Владимировичу пришлось пережить горести такие, каких врагу не пожелаешь.

– Почему, дитя? Почему такая печаль в глазках? – наклонился к ней опекун. – Неужели по Алёшке сохнешь? – не дождавшись ни подтверждения, ни отрицания, граф принялся рассуждать: – Ты не думай, я своего племянника люблю, уважаю, даже восхищаюсь им. Да только в мужья тебе не прочу. Трудно за военным, дочка, очень трудно. Не такой судьбы я хочу для своей Олишки.

Так и не решилась девушка объясниться с опекуном откровенно, согласилась ехать в город: подумала совершить с графом положенные визиты, а потом попроситься обратно в имение. Неужто откажет, видя, что подопечной в городе плохо? В том, что ей будет неуютно среди множества людей, Оливия не сомневалась.

***

Первой, с кем пришлось познакомиться Оливии в городе, была модистка мадмуазель Каролина Лангле. Эта невысокая, немного задумчивая, безукоризненно одетая девушка окинула воспитанницу графа Вязьмитинова цепким взглядом и легко согласилась одеть «божественную красавицу» так, что даже столичные дамы немедленно умрут от зависти.

Оливия пыталась возражать, призывала опекуна не входить в лишние траты, поскольку и тех нарядов, что нашлись в поместье, ей много.

– Ты же не хочешь, детка, – качал головой Николай Владимирович, – чтобы здешние обыватели именовали меня скрягой? Дозволь позаботиться о тебе, раз уж судьба лишила меня такой возможности в отношении жены и дочери.

После этих горьких слов Оливия запретила себе возражать графу, оберегая его чувства.

Вскоре в особняк на Московском проспекте стали доставлять коробки и свёртки, содержимому которых обрадовались бы самые состоятельные женщины и девушки губернии. Дело не ограничивалось платьями, шубками, туфельками, сапожками, шляпками… Для названой дочери граф покупал изящные украшения и французские духи, а радовался этим приобретениям, кажется, больше, чем сама одаряемая. Оливия пожаловалась в письме Алексею на безрассудство и расточительность его дядюшки, сетуя на то, что не имеет возможности сократить его щедрость. Ответ офицера немного её утешил. Граф Матвеев сообщал, что сумел напасть на след кузины, но очень просил пока держать это в тайне, поскольку ещё не был уверен до конца, что прославившаяся в последнее время немецкая пианистка, проживающая во Франции, и есть Гликерия Николаевна Вязьмитинова, потерявшая память после катастрофы.

«Я вам всё подробнейшим образом расскажу при встрече, моя милая птичка, – писал Алексей, – тогда мы вместе осчастливим дядюшку, если мои догадки получат подтверждение». Он обещал приехать на Рождество, чем очень порадовал Оливию.

А пока приходилось мириться с визитами добрых знакомых графа Вязьмитинова, спешивших засвидетельствовать своё почтение долгое время не показывавшему глаз в городе другу. Каждый новый гость непременно желал посмотреть на юную воспитанницу Николая Владимировича и проявлял интерес к тому факту, не обручена ли эта красавица с каким-нибудь столичным хлыщом, уж очень прытким и охочим до богатого приданого.

На малолюдных дружеских вечерах в доме графа Вязьмитинова поднимались разнообразные темы. Мужчины активно обсуждали технологический прогресс и индустриализацию, вели разговоры о стремительном развитии науки и техники – появлении электричества, новых видов транспорта, телеграфа и телефона. Почти все восхищались достижениями, но были и те, кто опасались, что технологии могут изменить привычный уклад жизни и даже навредить человечеству. Дамы предпочитали рассуждать о мистицизме. В преддверии нового века их беспокоили пророчества, особенные знаки, предсказания конца света. Почти все были увлечены нумерологией, астрологией, таинственными явлениями и загадками, которые, как казалось, предвещали глобальные перемены. Оливия испытывала тревогу, слушая все эти рассуждения, но предпочитала помалкивать, боясь собственных мыслей и предчувствий, которые могли превратить досужие светские разговоры в страшные необратимые пророчества.

Ближе к зиме начались балы, званые вечера и приёмы. Граф Вязьмитинов относился к приглашениям избирательно, говоря, что ему не всякая встреча доставит удовольствие, и была бы его воля, он ограничился бы двумя-тремя домами, где по-прежнему приятно бывать. Однако ради воспитанницы он соглашался посещать и те светские рауты, куда полагалось привозить молодых барышень для знакомства с перспективными холостяками. Эти усилия были напрасными, о чём Оливия старательно намекала, но Николай Владимирович стоял на своём, считая себя в ответе за судьбу Оливии.

Танцевать богатая невеста не любила. Она разучила под руководством опекуна все самые модные танцы, но стеснялась выставлять себя напоказ и старательно пряталась в толпе других барышень, чтобы избежать приглашения. Это удавалось далеко не всегда. Кавалеры находили её и за колоннами, и в тени скульптур, украшавших бальные залы, и даже за плотными гардинами, где она пыталась спрятаться, когда опекун отвлекался на беседу со старинными друзьями.

Особенно упорным преследователем Оливии был Константин Ожаровский, на каждом званом вечере этот молодой граф – третий сын в обедневшей семье Ожаровских – непременно оказывался рядом с ней и настойчиво приглашал на танец, а в случае отказа старался вести с барышней долгие и содержательные разговоры об искусстве.

– Почему вы всегда печальны, Оливия Дмитриевна? – спрашивал надоедливый кавалер в сотый раз. – Вам пришлось пережить смерть близкого человека? Быть может, вы потеряли любимого?

– Не стоит гадать, Константин Юрьевич, – качала головой девушка. – Моя грусть не связана с личными переживаниями.

Ожаровский сделал умное лицо, собираясь сказать что-то глубокомысленное, но к беседующей паре подошли два его друга лет тридцати – один высокий, а второй полноватый.

– Представь нас, Константин, – сухо попросил высокий.

Ожаровский недовольно поморщился, ему не хотелось бороться за внимание Оливии с кем бы то ни было. Тем не менее, он выговорил, указывая поочерёдно сначала на полного, а потом и на высокого приятеля:

– Тихон Михайлович Соллогуб, Нестор Гаврилович Хвостов, – затем повернулся к девушке: – а это милейшая воспитанница графа Вязьмитинова – Оливия Дмитриевна Черникина.

Кавалеры принялись сыпать комплиментами, перемежавшимися с остротами и философскими рассуждениями, а барышня отвлеклась, ища глазами своего опекуна.

Граф Николай Владимирович Вязьмитинов, сдержанный и величественный, беседовал с княгиней Уваровой, давней подругой его жены и крёстной Гликерии. Оливия посчитала неудобным мешать их, судя по всему, серьёзной беседе.

В просторном зале, украшенном хрустальными люстрами и бархатными драпировками, собрались представители высшего света – дамы в изящных платьях с кружевами и жемчужными ожерельями, господа в строгих костюмах и сдержанных галстуках. Лёгкий шум разговоров, смешанный с приглушённым звоном бокалов, создавал атмосферу торжественности и праздника, но Оливия ощущала нечто иное – едва уловимое беспокойство, словно за этим блеском и роскошью скрывалась тьма.

Разговоры вокруг касались грядущего рубежа – перехода в новый двадцатый век. В обществе витали тревожные слухи и предчувствия. Многие говорили о конце света, о грядущих катаклизмах и переменах, которые могут перевернуть привычный порядок. В газетах и салонах обсуждали пророчества и суеверия, а в устах светских дам звучали слова о том, что время скорого суда над человечеством уже близко. Оливия слушала эти разговоры, её внимание то и дело отвлекали странные видения. Лица многих собравшихся, казавшихся сначала приветливыми и доброжелательными, вдруг начинали искажаться – кожа становилась прозрачной, обнажая под ней черепа с пустыми глазницами. Улыбки превращались в мрачные усмешки смерти, а глаза – в бездонные тёмные пустоты.

Сердце девушки сжималось от страха, она старалась не показывать этого, боясь обратить на себя ненужное внимание. Внутри неё разгоралось ощущение, что этот светский блеск – лишь маска, скрывающая нечто гораздо более зловещее и неизбежное. И в этом мимолётном взгляде на скрытую сторону мира она почувствовала, что её путь вот-вот начнётся – путь, где свет и тьма будут переплетены неразрывно, как огонь и тень.

Сквозь шум и смех, сквозь шелест платьев и тихие шёпоты, Оливия предчувствовала: следующий век принесёт с собой не только надежды и свершения, но и испытания, которые потребуют от неё мужества и силы, о которых она ещё не догадывалась.

***

К огромному сожалению, Алексей не выполнил обещание приехать на Рождество, его задержала служба. Визит пришлось перенести на весну. И граф, и его воспитанница огорчились настолько, что перестали ездить по балам. Вернее, Оливия убедила Николая Владимировича отказаться от нескольких приглашений.

– Ты всё-таки влюбилась в Алёшку, – вздыхал опекун, – а я ведь предупреждал…

– Дело совсем не в этом, ваша милость! – воскликнула девушка.

– Ой, очень прошу, дитя! – поморщился граф. – Ладно, на людях, но дома будь великодушна, общайся со мной без официоза.

– Простите…

– Мне бы доставило большое удовольствие, если бы ты называла меня дядей или даже отцом.

«У вас есть настоящая дочь!» – чуть не крикнула Оливия, но сдержалась, помня просьбу Алексея. Ей очень хотелось повидаться с графом Матвеевым. Во-первых, она скучала по его обществу, во-вторых, огорчилась из-за того, что теперь до самой весны не узнает итогов расследования: правда ли, что найденная Алексеем пианистка – его кузина.

– Хорошо, дядюшка, – согласилась Оливия после продолжительной паузы.

– Вот и славно! – опекун подошёл ближе, взял её за плечи, наклонился и поцеловал в макушку, после чего строго добавил: – А про Алёшку не думай, найдём тебе другого жениха.

– Умоляю, не нужно! – девушке не хотелось объяснять графу причин, по которым она гонит мысли о замужестве, поэтому нашла другой довод: – Давайте повременим, ведь я ещё молода и совсем неопытна в свете. В благородной семье буду чувствовать себя чужой.

– Хм… – удивился Николай Владимирович, – как ты, однако, рассуждаешь! Совсем как старушка. По мне, так ты прекрасно воспитана и легко заткнёшь за пояс некоторых юных аристократок.

– Мне так не кажется, дядюшка, – упрямо качала головой Оливия. – Далеко не каждый разговор я сумею поддержать. Когда при мне начинают рассуждать про культурные изменения и модерн, беседуют о новых течениях в искусстве, литературе и философии, восхищаются разрушением традиций и проповедуют новые взгляды на жизнь и человека, мне становится неуютно. Для образованных людей всё это символизирует переход от старого мира к новому – притягательному в своей неизвестности. А я вижу крах и пустоту. Мне никогда не стать своей в этой среде.

Граф отстранился и окинул воспитанницу цепким взглядом. Покачал головой и вздохнул:

– Хорошо, будь по-твоему, отложим поиски партии на следующий год, а пока углублённо займёмся твоим образованием. Уже завтра начну искать для тебя учителей.

Это было маленькой победой, хотя совсем избавиться от кавалеров не получилось, некоторые из них стали под разными предлогами ездить в особняк на Московском проспекте. Графу Вязьмитинову по просьбе некоторых знакомых приходилось устраивать званые вечера – камерные, с музицированием и беседами о политике, искусстве, народном просвещении…

К прежним самым настойчивым ухажёрам присоединился молодой князь Всеволод Уваров – студент университета, приехавший из столицы к родителям на праздники. Он пришёл в гости к Вязьмитинову вместе с матушкой-княгиней и сразу же очаровал всех своей юностью, задором, пылкими речами. Всеволод был едва ли многим старше воспитанницы графа, разве что на полтора или два года. Они сразу же подружились и вели долгие разговоры. Князь рассказывал о Петербурге, о театральных и оперных постановках, иногда разыгрывал для Оливии целые сцены в лицах и даже исполнял отрывки из полюбившихся арий.