Читать книгу Одинокая свеча Берегини - Ирина Ваганова - Страница 3

– Спокойной ночи, птичка! Помоги тебе Господь принять верное решение, да не оставит тебя воинство небесное без защиты!

Слышала она его слова или они ей приснились, однако именно эти молитвы принесли её душе мир, будто благодать коснулась, унося прочь тревоги и сомнения.

Пробудилась девушка около полудня. Лежала, слушала, как старец беседует на крыльце с благочестивыми посетителями. Голос его был добрым, спокойным, без малейших признаков тревоги или усталости. Будто и не случилось ночного сражения, будто не занимала берегиня единственную в избе лежанку, будто Савватий не просидел остаток ночи за столом, охраняя сон Оливии и размышляя о судьбах мира, а также о коварных замыслах тёмных сил.

Девушка встала, поправила, насколько возможно, свою измятую одежду, переплела косу и подошла к раскрытой двери. В проёме виднелась только сгорбленная спина старца, зато слышно было хорошо. Несколько голосов наперебой благодарили батюшку Савватия и обещали дождаться его духовную дочь – не покидать монастырь без неё.

«Уже всё решил, – грустно вздохнула Оливия, понимая, что после пережитых событий не может не послушаться батюшкиного совета, – значит, так тому и быть».

Крестный ход по трём монастырям был немногочисленным, дорога дальняя, не всякий выдюжит. Шли с молитвами, песнопениями, в каждом селе около храма совершали молебен. Ночевали в поле. Оливия сто раз похвалила себя за предусмотрительность. Мешок оттягивал плечи своим немалым весом, тонкие верёвки даже через кофту натёрли нежную кожу девушки, но без шали, накидки от дождя и удобных башмаков она бы точно замёрзла, промокла или сбила ноги в кровь. Хотя нужно отдать должное спутникам, о юной паломнице многие заботились и старались ей угодить, помня, что сам Савватий просил за барышню. Оливию приняли за благородную, относились к ней уважительно, обращались по имени отчеству, а между собой шептались, рассуждая: какой такой грех замаливает девица, и когда успела нагрешить. Девушка никого не разубеждала, чужих разговоров не слушала, шла, погрузившись в собственные печальные размышления.

Заминка вышла в деревне с говорящим названием Шальные Дворы. Толпа горластых мужиков собралась на пути к речушке, они потрясали выдернутыми из оград кольями, не пуская паломников дальше.

– Чего хотят эти люди? – спросила Оливия щупленькую но очень шуструю бабульку по имени Павла, которая преимущественно шла рядом с ней и частенько давала неопытной молитвенице разъяснения по тому или иному поводу.

– Так ясно чего, – посмеивалась старушка. – Плату требуют.

– За что? – удивилась девушка.

– Известно, за проход по мосту. Ихний он считается, ремонтируют каждую весну, как половодье попортит.

– Так надо заплатить.

– Ишь ты! – недовольно зыркнула Павла. – У тебя никак деньги лишние? – Увидев, что девушка отрицательно качает головой, старушка снова улыбнулась и утешила её: – Поорут и пустют, куда им деваться.

Противостояние затягивалось. Особенно активные паломники произносили вразумляющие строптивцев речи, осеняли ретивых противоборцев крестным знамением, даже кропили святой водой, но жители Шальных Дворов не спешили расходиться, считая, что вправе нажиться на праздно шатающихся богомольцах.

– Разойдись! – послышался за спинами паломников грозный окрик и стук копыт.

Опытная Павла схватила Оливию за рукав и проворно оттащила растерявшуюся девушку на обочину. К ним приближался блестящий экипаж, запряжённый парой гнедых лошадей.

Кучер привстал на козлах, натягивая вожжи. Лошадиная морда, а потом потный блестящий бок и круп прошли на расстоянии вытянутой руки от паломниц.

– Спаси Господи вас, бабушка, – испуганно прошептала Оливия, продолжая пятиться.

Мимо них проехала карета, через её окно девушка успела заметить благородного молодого человека.

– Это графа Вязьмитинова племянник, – пояснила Павла, – Николая Владимировича. Добрейшей души человек. Сейчас пустют нас, вот увидишь.

Оливия не поняла, кого именно старушка назвала добрейшим – неведомого ей графа или его красивого племянника – но уточнять не стала. Карета замерла чуть впереди. Путешественник вышел размяться и крикнул кучеру:

– Сходи-ка вперёд, Кузьма. Заплати мужикам.

– Как же, барин? – недовольно бурчал тот, нехотя слезая на землю. – Надо бы поднажать, да и делов! Кто не успел увернуться, сам виноват.

– Сходи, Кузьма, не спорь. Да чтобы всех пропустили, не только нас.

– Ладно, барин, воля ваша.

Продолжая хмуриться, Кузьма пошагал в голову колонны, а его господин обвёл весёлым взглядом кланяющихся крестьян. Заметив Оливию, подошёл к ней и, щёлкнув каблуками, коротко кивнул:

– Мичман Алексей Алексеевич Матвеев. Позвольте полюбопытствовать, барышня, какими судьбами прекрасная лилия попала в этот чудный букет полевых цветов?

Девушка смутилась. Ей очень хотелось лучше рассмотреть одетого в модный костюм молодого мужчину, ей очень нравилось мужественное и вместе с тем располагающее лицо, умные глаза, густые русые волосы, но она решилась на один-единственный короткий взгляд и опустила глаза, делая книксен:

– Оливия Дмитриевна Черникина.

– А не тот ли это знаменитый Черникин, которого в последние годы преследуют неудачи? Не затем ли вы идёте по монастырям, чтобы вымолить у Господа милости для семейства?

Оливия отрицательно покачала головой, не желая обсуждать с первым встречным горести, свалившиеся на её семью.

– Старец Савватий благословил посетить селение Баяки. Эти люди любезно согласились терпеть моё присутствие по пути в монастырь.

– О! – радостно воскликнул офицер. – Баяки! Они находятся неподалёку от поместья моего дядюшки. Нам по пути, барышня. – Он церемонно поклонился и предложил: – Умоляю, составьте мне компанию. К вечеру мы будем в гостях у графа Вязьмитинова, обещаю вам самый радушный приём. Завтра, если соизволите, мы вместе прогуляемся в Баяки, как велел вам старец.

Оливия растерянно посмотрела на паломников, которые уже тронулись в путь. Кузьма успел договориться с жителями Шальных Дворов и спешил обратно.

– Поезжай, дочка! – с улыбкой посоветовала Павла. – Нам-то ещё сутки топать.

Соблазн был большим. Оливия с непривычки устала бесконечно брести по пыльным дорогам, кроме того, молодой граф ей приглянулся, расставаться с ним не хотелось. Услышав о её согласии, Алексей Алексеевич не скрывал радости. Он помог девушке снять заплечный мешок, подал ей руку, а когда Оливия забралась в карету, сел и сам. Они расположились напротив друг друга. Видя смущение и растерянность барышни, спутник пообещал не задавать ей лишних вопросов, а чтобы скрасить путь стал рассказывать о морской службе, о странах и городах, где успел побывать. Девушка слушала и удивлялась: насколько интересной, оказывается, может быть у людей жизнь.

***

К поместью графа Вязьмитинова они подъезжали в шесть часов пополудни. Когда карета миновала ограду и покатила по подъездной аллее, незваную гостью охватило волнение. Оливии прежде не приходилось посещать аристократические дома. Даже липовая аллея из стройных высоких деревьев показалась девушке волшебной. Что говорить о раскинувшемся впереди трёхэтажном особняке? Выкрашенные в жёлтый цвет стены, белые колонны, бесконечные ряды окон и необыкновенно изящные скульптуры на широком крыльце выглядели идеально. В таком прекрасном месте могли жить только хорошие и талантливые люди.

Спутник заметил состояние девушки, бережно взял её руку, слегка пожал, ободряя, и улыбнулся:

– Граф Николай Владимирович – необычайно добрый и скромный человек. После гибели жены и дочери он ведёт уединённый образ жизни, только я иногда его навещаю.

– Мне очень неловко беспокоить вашего дядюшку, – пролепетала Оливия. – Племянника он ожидает, а я свалюсь как…

– Могу представить вас невестой, – предложил офицер, – если вам так будет проще.

– Нет! Что вы! – вспыхнула девушка. – Это совсем не годится.

– Тогда расскажем, как есть.

– Лучше, как есть, – согласилась Оливия. – Только я вас очень прошу, если возникнет неловкость, сразу же дайте мне знать. Я уйду.

– Куда же?

– Попрошусь на ночлег в ближайшей деревне.

– Вряд ли это понадобится, – твёрдо заверил девушку Алексей.

Отзыв молодого графа о дядюшке полностью соответствовал первому впечатлению, которое произвёл на гостью встретивший их сорокапятилетний мужчина. Николай Владимирович Вязьмитинов сохранил военную выправку, хотя два года назад ушёл в отставку. Внешне они с племянником были очень похожи, сразу чувствовалось кровное родство и порода. Всё, что отличало старшего графа от младшего, – взгляд. Племянник, даже когда был серьёзен, смотрел с огоньком, с верой в лучшее. А в глазах дядюшки плескалась неизбывная боль. Это при том, что приезд Алексея его заметно обрадовал. Незнакомка, подобранная гостем по дороге, не вызвала отрицательных эмоций, напротив, Николай Владимирович встретил девушку с провинциальным радушием, заверил её, что будет очень рад, если она останется в поместье так долго, как будет необходимо.

Шустрый розовощёкий паренёк помог Оливии найти выделенную ей комнату, донёс её немного численные пожитки. Звали служку Фролом, пока они с Оливией шли на второй этаж, в самый торец здания, он успел показать, где господа обедают, где находится библиотека, а где гостиная с белым роялем, на котором когда-то музицировала дочь Николая Владимировича – Гликерия.

– Божественно играла! – закатывал глаза Фролка, – я ещё маленьким был, матушке своей покойной помогал, так бывало прокрадусь, за занавеской спрячусь и подслушиваю. Молодой графине великое будущее обещали, жаль, что погибла.

– А что произошло? – Оливии неудобно было расспрашивать хозяина о случившемся горе, вот и поинтересовалась у слуги.

– Так ведь гастролировала она в Европе. Матушка графиня настояла, хотела, чтобы талант Гликерии за рубежом оценили. А там поезд с рельсов сошёл, вот обе и погибли. Хозяин тогда на Кавказе служил, так даже на похороны не успел, только могилу смог навестить. С тех пор на праздники поминание заказывает и щедрую милостыню раздаёт.

С этими словами Фролка распахнул дверь и поклонился, пропуская девушку в комнату. Сам зашёл следом и спросил:

– Вещи сами разложите, госпожа, или Пантелеевну позвать?

– А кто здесь раньше жил? – Оливия осматривалась, не ответив на вопрос.

– Гликерия Николаевна и жила. Вы не думайте, её вещи давно раздали, здесь вот только, – парнишка указал на шифоньер, – те, что они с матушкой-графиней в Париже купили, да домой послали. Не распакованы даже. Его милость распорядился, чтобы вы себе забирали, что приглянется, – Фролка потряс мешком путешественницы, поясняя, – туточки больно мало для госпожи.

Оливия, державшаяся всё это время, обессилила и опустилась на стул около небольшого фортепиано. Покачала головой и прошептала:

– Как-то это всё неправильно…

– Отчего же? – удивился служка. – Зачем добру пропадать, за него деньги плачены. Но ежели хотите, скажу графу, что вы отказались. Он вам всё новое купит.

Девушка задрожала, кусая губы. Не представляла, как ей себя вести. Нового ей и дома давно уже не покупалось. Старшие сёстры отдавали свою одежду, в которую после родов не влезали. Этими подачками и довольствовалась. Обувь тоже доставалась от них – либо немодная, либо неудобная. Олишке всё годилось. Она почувствовала, как защекотало в носу, и стала тереть пальцами глаза.

Паренёк, видя, что ненароком огорчил госпожу, поспешил ретироваться, обещая прислать-таки Пантелеевну. Ей оказалась внушительного вида бабёнка, заведующая порядком в комнатах. Она мигом определила причину растерянности барышни, махнула рукой и сама начала распаковывать свёртки.

– Да кому же польза от этих нарядов, коли они тут лежат? А ты, милая, хрупкостью очень на графинечку похожа. Считай, подарила тебе Гликерьюшка всё это богатство. Носи да молись за неё горемычную и за матушку Аглаю Андреевну, упокой Господь их души.

– Что если Николаю Владимировичу неприятно будет… – сомневалась Оливия.

– Раз позволил брать, бери, не мудрствуй, барышня! Наш граф за долг почитает неимущим помогать, особливо тем, кто с особенными трудностями столкнулся. А упорствуешь ты из гордыни, что грех большой. Вот и весь сказ!

Пантелеевна говорила с такой силой убеждённости, что спорить с ней было невозможно, тем более что Оливия никогда спорщицей не была, напротив, ко всякому прислушивалась и каждому старалась угодить. Пришлось и в этом подчиниться, да Бога за милость благодарить, что послал ей на пути таких сердечных и щедрых людей.

С помощью говорливой Пантелеевны гостья успела и помыться, и приодеться, и причесаться, к ужину вышла свежей и благоухающей, словно не было у неё за спиной трудного пешего пути из одного монастыря в другой.

Мужчины беседовали в столовой и оба поднялись навстречу входящей гостье с улыбками на лицах.

– Ах, барышня! – воскликнул Алексей. – Как вам к лицу! Примите мои восторги.

Он подошёл и поцеловал Оливии руку, невероятно её смутив. Николай Владимирович тоже выглядел довольным и благодарил племянника за то, что привёз в поместье такой удивительный цветок.

– Оставайтесь здесь, Оливия Дмитриевна, – убеждал гостью хозяин, после того как выслушал её историю о нежеланном замужестве и благословении старца. – Деревня Баяки тут неподалёку, хоть каждый день ходите. Пока не станет ясно, зачем Савватий вас туда направил. А жить удобнее в поместье. Я только рад буду такому обществу.

– Разве ж это удобно? – сомневалась девушка. – А что в свете станут говорить?

– А что говорить? – печально покачал головой граф. – Дочери у меня больше нет, вот и будете вместо неё, объявлю вас своей воспитанницей. А соберётесь замуж, приданое за вами дам достойное.

– Нельзя мне замуж, Николай Владимирович. Старец сказал, что семья погибнет, если я от своего предназначения откажусь.

– Тогда будем мы с вами два одиночества, – граф посмотрел ей в глаза, – можете во всём на меня рассчитывать, голубушка. Любую поддержку обещаю.

– Благодарствуйте, – поклонилась ему Оливия. – Не знаю, смогу ли хоть малую толику вашей доброты оправдать, но я постараюсь.

– Живите здесь, вот и довольно будет, – ответил ей Николай Владимирович.

Расставаясь на ночь, Оливия и Алексей условились утром отправиться в Баяки. Молодой граф уверял, что с удовольствием прогуляется и составит барышне компанию. К тому же и Николай Владимирович на этом настаивал. Пока Оливия не освоилась в незнакомых местах, одной ей гулять не стоит.

***

Ночь выдалась удивительная. Оливии снилась прежняя хозяйка этих комнат. Гликерия, очень похожая на свою фотографическую карточку в альбоме, смотрела с грустью, вздыхала и просила не огорчать папеньку. Сама она горевала, что не может вернуться в родной дом, хотя и очень этого хочет.

– Ведь я не помню ничего, – раз за разом повторяла Гликерия. – Всю прежнюю жизнь после той катастрофы забыла. Только в глубоком сне могу дома побывать, да на отца посмотреть. А как глаза открою, прошлое чёрной пеленой покрывается.

Она прохаживалась по комнатам, открывала фортепиано, перебирала клавиши, потом смотрела в окно на липовую аллею, потом снова убеждала Оливию с любовью относиться к Николаю Владимировичу, жалеть графа и скрашивать его дни, ведь он вдовец и не знает, где оказалась его дочь.

– А где вы сейчас, Гликерия Николаевна? – опасливо спрашивала гостья.

Ей очень не хотелось услышать «в могиле» или «на том свете». Вместе с тем, она понимала, что другого ответа погибшая дать не может. Снившаяся, но вместе с тем такая реальная, казалось, девушка, молча качала головой, как будто и для неё самой нынешнее положение оставалось тайной.

Когда грёза растаяла, Олишка не сразу открыла глаза, ждала ещё чего-то, хоть какой-то ясности, мало-мальски понятного объяснения. Из коридора доносились шумы: там ходили, переговаривались, двигали что-то тяжёлое. Осознав, что продолжения сна не будет, Оливия сладко потянулась, встала и выглянула в окно. В тени лип увидела бегущего Алексея. Молодой человек остановился перед крыльцом, принялся делать гимнастические упражнения. Им можно было залюбоваться! Лёгкий костюм, не стесняющий движений, позволял рассмотреть бугрящиеся мышцы, а сосредоточенное выражение лица свидетельствовало о мыслительном процессе: граф Матвеев не просто занимался, он о чём-то размышлял.

От наблюдений Олишку отвлёк осторожный стук в дверь.

– Кто там?

Едва слышно скрипнули петли, в приоткрывшуюся щель просунулось виноватое лицо Пантелеевны:

– Мы разбудили вас, барышня? Николай Владимирович велели комод вам в спальню поставить. Потащили, не подумав…

– Ничего страшного, я уже проснулась. Доброе утро, Пантелеевна!

– И вам добренького утра, барышня. Помочь вам одеться? Алексей Алексеевич сказали, что после завтрака пойдёте на променад.

–Да? Ничего, я сама оденусь.

– Ну, как знаете. Завтрак через четверть часа подадут.

Добрая служанка скрылась за дверью, Оливия улыбнулась, вспомнив, как приятно чувствовать заботу. В прежние времена в доме Черникиных были горничные и кухарка, а ещё батюшка нанимал для девочек учителей. Сыновья окончили гимназию. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы привыкнуть обходиться без прислуги.

За завтраком Оливия чувствовала себя напряжённой, она всё никак не могла прогнать ощущение неопределённости, оставшееся после пробуждения. Не терпелось рассказать о приснившейся Гликерии её отцу, но страшно было бередить его рану, которая, как можно было заметить, ещё не затянулась. Однако и промолчать было сложно, решила посоветоваться с Алексеем, племянник знал дядюшку давно и лучше представлял его реакцию.

Прогулка в Баяки не прояснила Оливии особенностей будущего служения. Деревня выглядела рядовой, такой же как тысячи других по губернии, где были довольно крепкие хозяйства. Граф Матвеев рассказывал, что благодаря удобному расположению на реке, жители сдают перекупщикам рыбу, мясо, хлеб. Кто побойчее, обходятся без, маклаков, прасолов, сводчиков, а самостоятельно возит продукцию в губернский город на ярмарку. Оливия расспрашивала встречных матрон о необычных явлениях, не случалось ли в округе чего-нибудь странного и необъяснимого. Услышала в ответ обычные пугалки про то, как вредничают домовые, дурачится леший и шалит водяной. Чудища и страшилища – «слава тебе, Господи» – никому из деревенских не встречались.

Алексей поговорил с косарями, с пастухом, даже к старосте во двор заглянул и поинтересовался у немолодого, но подвижного дядьки всё ли тихо-спокойно в Баяках, не вредят ли жителям потусторонние силы. Крестьяне отвечали уважительно, на беды и напасти не жаловались, удивлялись, что господин беспокоится за простой люд, благодарили. А сами, наверняка, стоило отойти, качали головами, с мыслями, что барам совсем заняться нечем, маются от безделья, да других отвлекают.

Погода стояла пасмурная, от реки тянуло прохладой, прошлись вдоль берега да повернули обратно в графское поместье.

– Что-то вы печальны, Оливия Дмитриевна? – посочувствовал провожатый. – Огорчились, что ничего нового не выяснили?

– Вовсе нет, – вздохнула девушка, – я рада, что пока эти места не столкнулись с ужасами. Значит, будет время подготовиться. Савватий обещал сообщить мне подробности, когда сам что-то узнает.

– Как сообщить? Письмом?

– Этого я не знаю. Не думаю, что письмом. У святых отцов другие способы общения.

– Вещие сны? – лукаво подмигнул Оливии офицер.

Она остановилась и строго посмотрела на него:

– Вот вы шутите, Алексей Алексеевич, а я так и не решаюсь рассказать вам про нынешний сон. Не хочется, чтобы вы посмеялись надо мной.

Молодой граф сразу стал серьёзным:

– Страшный сон? Поделитесь, я не стану ёрничать.

– Страшного ничего не было, – задумчиво покачала головой девушка. Она присела, сорвала ромашку и начала отрывать лепестки, будто гадая: надо ли поделиться с Алексеем удивительным видением, или нет.

Офицер отнял у неё цветок, отбросил в сторону и бережно сжал руки Оливии в своих ладонях:

– Умоляю, расскажите всё, я чувствую, что это важно.

Она кивнула, закрыла глаза и, забыв отнять у молодого человека свои руки, пересказала свой сон во всех подробностях.

– Она была совсем-совсем живой, граф! Очень страдала, что не знает как вернуться домой. Будто помнит о родине исключительно в глубоком сне, а пробудившись, живёт чужой жизнью.

– Как странно…

– Я побоялась рассказать об этом Николаю Владимировичу. Вдруг это всколыхнёт его ещё не утихнувшее горе.

– Вы всё правильно сделали, Оливия! – воскликнул офицер и тут же исправился: – Оливия Дмитриевна, простите, я взволнован.

– Что вы, Алексей Алексеевич! – улыбнулась девушка. – Я выросла в простой обстановке, а последние годы практически в нищете. Привыкла, что все называют меня по имени.

– А в семье как к вам обращаются?

– Олишка. Или птичка.

– Птичка, – лицо Алексея озарила счастливая улыбка. – К вам очень подходит. Позволите и мне так вас называть?

– Извольте, если желаете.

– А вы меня Алёшей. Договорились?

– Что вы! Я не смею…

– Хотя бы когда мы одни. Пожалуйста!

– Хорошо, Алёша. Так что нам делать? Вы, как племянник, сможете заронить графу мысль поискать следы Гликерии?

– Не уверен, что это не принесёт вреда. Лучше сделаем так: я подниму все возможные связи, постараюсь раздобыть всю информацию о той аварии, узнать о судьбе выживших. Быть может, сумею найти следы девушки примерно того же возраста, потерявшей память.

– Вы хотите заняться розысками, а уже потом, когда что-то станет известно, рассказать Николаю Владимировичу?

– Верно. Мой приятель по гимназии живёт в Париже, я сегодня же напишу ему и попрошу просмотреть газеты за тот период и найти статьи, где говорится о поисках родни потерпевших.

– Допускаете, что сообщение о смерти Гликерии было ошибочным?

– Вполне. Дело в том, что трупы опознавали по документам. Их нашли в сумке Аглаи Андреевны. В сутолоке вполне могли принять изуродованное тело молодой девушки за её дочь. В то время как Гликерия…

– Например, беседовала с попутчиками из другого купе.

– Или пошла к проводнику с каким-нибудь вопросом.

– Как было бы хорошо найти её живой!

– Не будем радоваться преждевременно, птичка, – улыбнулся девушке Алексей, – но надежда есть. Я тоже верю вашему чудесному видению и почти не сомневаюсь, что кузина жива.