Читать книгу Пряное Рождество Гермионы Грейнджер - Жанна Майорова - Страница 2

Запах в больничном крыле был стерильным, навязчивым. Пахло спиртовой настойкой шалфея, горькой мандрагорой и чем-то ещё, неуловимо-грустным – запахом бессонницы, страха и вымотанной плоти. Гермиона ненавидела его. Он въедался в волосы, в ткань простого хлопкового халата, напоминая, что она здесь – пациент, а не победительница.

Мадам Помфри прописала ей «Восстанавливающий сон» и мягкое успокоительное после того, как Пэнси Паркинсон нашла её в четыре утра в ванной девочек, трясущейся от немого крика. Паркинсон не сказала ни слова, просто привела школьную медичку. Этот жест, лишённый не только сочувствия, но и злорадства, был почти страшнее насмешки. Война кончилась, но продолжала бушевать в темноте за закрытыми веками.

Кошмар был всегда один и тот же: запах сырой земли, влажной шерсти Фенрира и дорогих, удушающих духов.

И голос.

Всегда голос.

«Грязнокровка».

Девушка проснулась с этим голосом в ушах, с сердцем, колотившимся в ребрах, как птица в клетке.

Мысли, как всегда, когда она была уязвима, потянулись к Рону. К их короткой, нелепой попытке сразу после войны. Это был ожидаемый всеми сценарий: герои, нашедшие утешение в объятиях друг друга. Первые поцелуи пахли порохом, пылью разрушенного замка и дешёвым сливочным пивом из «Трёх мётел». Они цеплялись друг за друга, как за спасательный круг, но круг оказался тесным и тяжёлым.

Он хотел забыть – громко, в веселье, в толпе.

Она хотела помнить, анализировать, зализывать раны в тишине.

Их свидания были полны неловких пауз, которые они пытались заполнить воспоминаниями о Хогвартсе, но даже те теперь были отравлены.

Рон морщился, когда Гермиона вздрагивала от резкого звука. Она злилась, когда тот отмахивался от её ночных кошмаров шуткой. Расставание было тихим, по взаимному, невысказанному согласию. Пахло остывшим чаем и невыплаканными слезами. Они остались друзьями. Остались друг у друга. И всё же… что-то важное сломалось, и починить его магией было нельзя.

За окном больничного крыла пылал холодный декабрьский рассвет, окрашивая стерильные стены в розовый цвет. В горле стоял ком. Потянулась за кувшином с водой, и движение рукава обнажило тонкую белую линию на предплечье. Гермиона резко дёрнула ткань обратно, как будто шрам мог увидеть посторонний.

Именно в этот момент дверь палаты тихо отворилась.

Гермиона замерла, ожидая увидеть строгий профиль мадам Помфри или, что хуже, озабоченное лицо Гарри. Но в проёме никого не было.

Только на полу, на пороге, стояла небольшая тарелка из тончайшего фарфора цвета слоновой кости с золотым ободком. На ней лежал аккуратный треугольник лимонного пирога.

Аромат ворвался в стерильное пространство, как дерзкий, жизнеутверждающий взрыв. Яркая, бьющая в нос кислинка цедры, переплетённая со сладостью идеально пропечённого безе и нежным, маслянистым запахом песочного теста. Это был запах из другого мира. Из мира солнечных кухонь, материнской заботы и тихого счастья, в котором не было места кошмарам.

Гермиона заворожённо смотрела на пирог, словно на заложенную мину.

Кто? Зачем?

Медленно, осторожно, спустила ноги с кровати. Пол был холодным. Подошла к двери и выглянула в коридор. Он был пуст. Только в дальнем конце мелькнул и скрылся за углом край тёмно-зелёной мантии.

Сердце совершило странное, непонятное движение в груди. Она знала эту походку. Высокомерную, даже в бегстве.

Малфой.

Увидев мелькнувший в коридоре край зелёной мантии, сознание Гермионы набросилось на этот факт, пытаясь примерить на него старые, изношенные шаблоны.

Насмешка.

В памяти всплыл образ мальчика с бледным, остроносым лицом, который кричал «Грязнокровка!» на первом курсе, саботировал, насмехался над дружбой с Гарри и Роном. Тот Малфой мог подложить пирог, начинённый миноксидилом и волшебным порошком, чтобы у неё выросли усы. Но не этот… этот тёплый, идеальный кусочек нежности.

Подняла тарелку.

Фарфор был на удивление тёплым, будто его только что заколдовали Сохраняющим заклинанием. Под тарелкой лежала аккуратно сложенная салфетка из тончайшего льна. Без единой метки, без записки.

Гермиона вернулась на кровать, поставила пирог на тумбочку и уставилась на него. Мысли метались, пытаясь найти логику. Насмешка? Но это было слишком… беззлобно. Слишком лично. Попытка отравить? Абсурдно. Мадам Помфри проверила бы любое угощение, да и Малфой был не настолько глуп.

Оставался только один вариант, самый невероятный: жест. Чистый, немой, лишённый всякого практического смысла жест.

Гриффиндорка отломила крошечный кусочек вилкой – серебряной, с гербом – и поднесла ко рту.

Вкус был ослепительным. Кислота ударила по вкусовым рецепторам, заставив сжаться скулы, но тут же её обняла, смягчила бархатистая сладость безе и рассыпчатая нежность теста.

Это было… прекрасно.

Это было живо.

Это было полной противоположностью серому, безвкусному больничному завтраку, который укоризненно ждал на подносе.

Съев кусочек, Гермиона почувствовала странное жжение в глазах. Не от боли. От чего-то другого. Нелепой, немой заботы, пришедшей с самой неожиданной стороны. От осознания, что кто-то – он – заметил.

Заметил, что её нет на лекциях.

Заметил и… что? Сжалился?

«Нет, – подумала она, глядя на золотистую корочку пирога. – Не жалость. Это что-то другое».

Образ высокомерного, жестокого мальчишки не накладывался на поступок молчаливого, наблюдательного юноши, который принёс пирог. Они не сходились, как неправильные пазлы. Мальчик с презрением смотрел бы на её слабость. Этот… что-то другое.

Возможно, это было спасительной соломинкой, брошенной тонущему человеку, который тонет в одном с тобой море.

Возможно, это была форма извинения, которую нельзя было произнести вслух.

А возможно – и эта мысль заставила её щеки слегка вспыхнуть – это был просто пирог. Кисло-сладкий, сложный и прекрасный, как и всё, что творилось между ними в этом хрупком, послевоенном мире.

Девушка доела все крошки, чувствуя, как тёплая сладость разливается по желудку, прогоняя внутренний холод. Запах лимона ещё долго витал в палате, смешиваясь с больничными антисептиками и… побеждая их. Два образа Малфоя в голове – прошлый и настоящий – больше не бились друг о друга. Начали медленно, мучительно переплетаться, создавая новую, пугающую и волнующую картину.

Лимонный пирог пах надеждой.

И мучительной, тревожной неопределённостью.

Перерождением. И самым неожиданным вопросом из всех: «А кем ты стал, Драко Малфой?».