Читать книгу Мир без конца - Кен Фоллетт - Страница 5

Мир без конца
Часть I
1 ноября 1327 года
4

Оглавление

Брат Годвин был голоден. На обед он съел несколько ломтиков печеной репы с соленой рыбой, и ему не хватило. Монахам на стол почти всегда ставили соленую рыбу и слабый эль, даже не в постные дни. Конечно, не всем братьям: аббат Антоний питался куда лучше. А сегодня у него особый обед, так как он ждет мать-настоятельницу Сесилию. Сестры, которые, кажется, всегда имели денег больше, чем братья, раз в несколько дней забивали свинью или овцу и обмывали тушу гасконским вином.

Годвин обязан был прислуживать за столом – нелегкая задача, когда у тебя урчит в животе. Он поговорил с монастырским поваром, проверил жирного гуся в печи и кастрюлю с яблочным соусом, стоявшую на огне. Попросил у келаря кувшин сидра из бочки и взял из пекарни один ржаной хлеб – кража, так как по воскресеньям ничего не пекли. Затем достал из запертого буфета серебряные тарелки и кубки и поставил на стол в зале дома аббата.

Настоятель обедал с настоятельницей раз в месяц. Мужской и женский монастыри существовали отдельно, каждый имел собственную территорию и источники доходов. И настоятель, и настоятельница подчинялись епископу Кингсбриджа и совместно пользовались собором и некоторыми другими строениями, включая госпиталь, где братья исполняли обязанности врачей, а сестры – сиделок. Так что темы для разговоров у них находились: соборные службы, гости и больные госпиталя, события в городе… Антоний часто пытался переложить на Сесилию расходы, которые, строго говоря, следовало делить пополам: стеклянные окна в здании капитула, кровати для госпиталя, покраска собора, – и та всегда соглашалась.

Однако сегодня скорее всего будут говорить о политике. Вчера Антоний вернулся из Глостера, куда ездил на две недели хоронить короля Эдуарда II, потерявшего в январе трон, а в сентябре – жизнь. Матери Сесилии хотелось узнать все сплетни, причем сделав вид, что она выше этого.

Годвин же хотел поговорить с настоятелем о своем будущем. Он караулил момент с самого возвращения аббата и уже отрепетировал речь, но ему пока не представилась возможность ее произнести. Надеялся, что сможет поднять нужный ему вопрос сегодня после обеда.

Антоний вошел в зал в тот момент, когда Годвин ставил на буфет сыр и чашу с грушами. Аббат казался постаревшим Годвином. Оба высокие, с правильными чертами лица, светло-каштановыми волосами и – как все родственники – с зеленоватыми глазами, в которых поблескивали золотые пятнышки. Антоний встал у камина – в комнате было холодно, в старом доме все время сквозило. Годвин налил дяде кружку сидра. Аббат сделал несколько глотков.

– Отец-настоятель, у меня сегодня день рождения, – произнес монах. – Мне исполнился двадцать один год.

– Верно. Я очень хорошо помню, как ты родился. Мне было четырнадцать лет. Производя тебя на свет, Петронилла визжала как кабан, которому в кишки попала стрела. – Антоний поднял кубок за здравие Годвина и ласково на него посмотрел. – А теперь ты уже мужчина.

Тот решил, что подходящий момент настал.

– Я провел в аббатстве десять лет.

– Неужели уже так много?

– Да, сначала в школе, потом послушником и вот монахом.

– Боже мой.

– Надеюсь, я не опозорил свою мать и вас.

– Мы оба очень гордимся тобой.

– Благодарю вас. – Годвин сглотнул. – А теперь мне хотелось бы поехать в Оксфорд.

Оксфорд уже давно являлся центром наук – богословия, медицины, права. Священники и монахи ехали туда получать знания и обучаться искусству ведения диспутов с преподавателями и друг с другом. В прошлом столетии ученые объединились в университет, и король пожаловал ему право принимать экзамены и присваивать ученые степени. Кингсбриджское аббатство имело в Оксфорде свою обитель – Кингсбриджский колледж, где могли вести монашескую жизнь и одновременно учиться восемь человек.

– В Оксфорд! – повторил Антоний, и на его лице проступило беспокойство, даже отвращение. – Зачем?

– Учиться. Ведь от монахов ждут именно этого.

– Я ни разу в жизни не был в Оксфорде и, как видишь, стал настоятелем.

Это, конечно, так, но Антоний проигрывал по сравнению с другими братьями. Некоторые монастырские должности, например ризничего, казначея, получали выпускники университета, они же становились врачами. Бывшие студенты быстрее соображали и поднаторели в диспутах, и аббат иногда выглядел на их фоне не лучшим образом, особенно на заседаниях капитула. Годвин стремился научиться мыслить по принципам несокрушимой логики, приобрести ту же уверенность и превосходство, которые наблюдал в оксфордцах, и не хотел становиться таким, как дядя. Но сказать этого не мог.

– Я хочу учиться.

– Зачем учиться ереси? – презрительно спросил Антоний. – Оксфордские студенты подвергают сомнению само церковное учение!

– Чтобы лучше его понять.

– Бессмысленно и опасно.

Годвин задумался, зачем аббат делает из мухи слона. Настоятель никогда не выражал беспокойства по поводу ереси, да и сам соискатель никоим образом не собирался подвергать сомнению принятую доктрину.

– Думал, вы с матерью имеете на меня виды, – нахмурился он. – Разве вы не хотите, чтобы я нес достойное послушание, а когда-нибудь, может статься, удостоился чести быть и настоятелем?

– Возможно. Но для этого тебе вовсе не обязательно уезжать из Кингсбриджа.

«Ты просто не хочешь, чтобы я слишком быстро вырос и обскакал тебя, а кроме того, вышел из-под влияния», – внезапно осенило Годвина. И как это он раньше не подумал о возможных препятствиях?

– Но я не собираюсь изучать богословие.

– Что же тогда?

– Медицину. Ведь у нас госпиталь.

Антоний надул губы. Молодой монах нередко замечал такое же выражение лица у матери.

– Монастырь не сможет за тебя заплатить, – вздохнул дядя. – Ты понимаешь, что одна книга, бывает, стоит целых четырнадцать шиллингов?

И о деньгах Годвин не подумал заранее. Он знал, что студенты могут брать книги на время, причем даже не целиком, а только нужные страницы, но это не главное.

– А нынешние наши студенты? – спросил он. – Кто платит за них?

– Двоим помогают семьи, одному – сестры. Мы платим за троих, но это предел. Если хочешь знать, два места в колледже пустуют из-за отсутствия средств.

Годвин знал, что у аббатства материальные затруднения. Но с другой стороны, оно имеет тысячи акров земли, мельницы, рыбные садки, леса, получает немалые доходы с кингсбриджского рынка. Молодой монах не мог поверить, что дядя откажет ему в деньгах на учебу. Возникло чувство, будто его предали. Антоний, наставник и родственник, всегда выделял его среди остальных монахов, а сейчас делал все, чтобы помешать племяннику.

– Врачи приносят монастырю деньги, – заспорил честолюбец. – Если не обучать молодых, то, когда старики умрут, аббатство может обеднеть.

– Господь все устроит.

Антоний часто спасался этими доводящими до бешенства словами, в которые сам не верил. Несколько лет назад сократились доходы аббатства от ежегодной шерстяной ярмарки. Горожане просили Антония дать денег на ее благоустройство – палатки, отхожие места, павильон для заключения сделок, – но настоятель постоянно отказывал, ссылаясь на бедность. А когда родной брат Эдмунд предупредил, что ярмарка может захиреть, ответил: «Господь все устроит».

– Ладно, тогда, может, Господь даст денег, чтобы я поехал в Оксфорд.

– Может, и даст.

Годвину было очень обидно. Он так хотел уехать из родного города, подышать другим воздухом. В Кингсбриджском колледже придется подчиняться все той же монастырской дисциплине, но все-таки он будет подальше от дяди и матери, а эта перспектива весьма заманчива. Монах решил не сдаваться:

– Мама очень огорчится, если я не поеду.

Антоний смутился. Он не хотел навлекать на себя гнев грозной сестры.

– Тогда пусть молится, чтобы нашлись деньги.

– Может, мне удастся их найти.

– И как же ты намерен искать средства?

Молодой человек судорожно подыскивал ответ, и вдруг его озарило.

– Я могу взять пример с вас и попросить мать Сесилию.

Вполне реальная возможность. Годвин не любил Сесилию, робея перед ней так же, как перед Петрониллой, однако на настоятельницу сильно действовали его любезность и обаяние. Может, удастся убедить ее дать деньги на обучение подающего надежды молодого монаха. Антоний растерялся. Годвин видел, как дядя ищет повод отказать. Но аббат уже заявил, что все упирается в деньги, и теперь ему сложно взять свои слова назад.

Пока глава братии раздумывал, что ответить, вошла Сесилия. На ней был тяжелый плащ из добротного сукна, ее единственная роскошь – настоятельница всегда мерзла. Поздоровавшись с аббатом, заметила Годвину:

– Твоей тетке Розе очень плохо. – У монахини был мелодичный ясный голос. – Она может не дожить до утра.

– Да пребудет с ней Господь. – Годвина кольнула жалость. В семье, где все только и делали, что командовали, Роза единственная слушалась. Этот цветок казался тем более хрупким, что его окружали колючки ежевики. – Какой удар. Что будет с моими двоюродными сестрами, Алисой и Керис!

– По счастью, у них есть твоя мать, она их утешит.

– Конечно. – Умение утешать не самая сильная сторона Петрониллы, подумал Годвин. Куда лучше она умеет подпереть человека, чтобы он не рухнул на спину. Но молодой монах не поправил Сесилию, а вместо этого налил ей бокал сидра. – Вам не холодно, мать-настоятельница?

– Прохладно, – без обиняков ответила та.

– Я подкину дров.

– Мой племянник Годвин так внимателен, поскольку хочет попросить у вас денег на Оксфорд, – съязвил Антоний.

Годвин в бешенстве посмотрел на родственника. Он уже приготовил осторожную речь и опять выжидал момент, а дядя ляпнул как нельзя грубее.

– Вряд ли мы сможем оплатить учебу еще двоим, – ответила Сесилия.

Теперь настала очередь удивиться Антонию:

– Кто-то еще просил у вас денег на Оксфорд?

– Наверно, мне не стоит говорить. Не хочу, чтобы у кого-то возникли неприятности.

– Это не будет иметь никаких последствий, – снисходительно заметил Антоний, затем одумался и добавил: – Мы всегда признательны за вашу щедрость.

Годвин добавил дров в камин и вышел. Дом настоятеля стоял к северу от собора, крытая аркада и остальные строения аббатства – к югу. Шагая по лужайке к монастырской кухне, молодой монах не мог унять дрожь. Он предполагал, что аббат может не сразу согласиться на его отъезд в Оксфорд под предлогом того, что надо посмотреть, подрасти, подождать, пока кто-нибудь из нынешних студентов не получит степень… Антоний вилял всегда – такой уж человек. Но, являясь его подопечным, Годвин в конечном счете был уверен в дядиной поддержке. Открытое сопротивление потрясло молодого человека.

Интересно, кто еще просил настоятельницу? Из двадцати шести монахов шестеро были ровесниками Годвина – скорее всего один из них. На кухне помощник келаря Теодорик выполнял поручения повара. Может, он претендует на деньги Сесилии? Честолюбец смотрел, как Теодорик выкладывает гуся на большую деревянную тарелку, где уже стояла миска с яблочным соусом. У парня светлая голова. Это соперник. Годвин понес обед в дом настоятеля, испытывая тревожное чувство. Он не знал, что делать, если Сесилия решит помочь Теодорику. Плана отступления просто не было.

В будущем Годвин хотел стать аббатом Кингсбриджа. Он не сомневался, что более Антония достоин этого сана. А хороший настоятель может подняться и выше: до епископа, архиепископа, а то и королевского советника. Годвин лишь смутно представлял, что делать с такой властью, но чувствовал свое высокое предназначение. Однако к этим высотам вели всего две дороги: аристократическое происхождение и образование. Годвин родился в семье торговцев шерстью; его единственной надеждой оставался университет. А для этого ему нужны деньги Сесилии. Монах поставил обед на стол.

– Но отчего умер король? – спрашивала Сесилия.

– Удар, – ответил Антоний.

Годвин надрезал гуся.

– Могу я положить вам немного грудки, мать-настоятельница?

– Да, пожалуйста. Удар? – недоверчиво переспросила она. – Вы говорите так, словно король был дряхлым стариком. Ему исполнилось всего сорок три года!

– Так говорят его тюремщики.

Когда короля свергли с престола, он томился в заключении в замке Беркли в нескольких днях пути от Кингсбриджа.

– Ах да, тюремщики, – повторила Сесилия. – Люди Мортимера.

Аббатиса не любила Роджера Мортимера, графа Марча. Он не только поднял мятеж против Эдуарда II, но и соблазнил жену короля Изабеллу. Настоятель и настоятельница приступили к обеду. Годвин надеялся, что ему что-нибудь останется.

– Вы говорите так, словно что-то подозреваете, – произнес Антоний.

– Ну что вы! Правда, кое-кто подозревает. Ходят слухи…

– Что его убили? Знаю. Но я видел обнаженное тело. Никаких следов насилия.

Годвин знал, что нельзя встревать в разговор, но не удержался:

– По слухам, когда король умирал, его предсмертные крики слышала вся деревня Беркли.

Аббат посерьезнел.

– Когда умирает король, всегда ходят слухи.

– Король не просто умер, – возразила Сесилия. – Сначала его свергнул парламент. Такого еще не случалось.

Антоний понизил голос:

– На то были серьезные причины. Гнусный грех.

Это звучало загадочно, но Годвин знал, что имеется в виду. У Эдуарда были фавориты – молодые люди, к которым он, как утверждали, питал противоестественную привязанность. Один из них, Питер Гавестон, добился такой власти, получил такие привилегии, что вызвал зависть и недовольство баронов, и в конце концов его казнили за измену. Но ему на смену пришли другие. Неудивительно, говорили люди, что королева завела любовника.

– Я в это не верю, – мотнула головой Сесилия, страстная роялистка. – Может, разбойники в лесах и предаются этим порокам, но особа королевской крови не может пасть так низко. А есть еще гусь?

– Да, – ответил Годвин, пряча досаду.

Он срезал последний кусок мяса и положил настоятельнице. Антоний продолжил:

– Во всяком случае, новому королю ничто не угрожает.

Сын Эдуарда II и Изабеллы был коронован под именем Эдуарда III.

– Ему четырнадцать лет, его посадил на трон Мортимер, – возразила монахиня. – Кто же станет истинным правителем?

– Стало спокойнее, дворянство довольно.

– Особенно дружки Мортимера.

– Вы хотите сказать, и граф Роланд Ширинг?

– Он сегодня выглядел очень бодрым.

– Но ведь граф не…

– …связан как-то с «ударом» короля? Разумеется, нет. – Настоятельница доела мясо. – Об этом опасно говорить, даже с друзьями.

– Воистину так.

В дверь постучали, и вошел Савл Белая Голова. Еще один ровесник Годвина. Может, это и есть соперник? Умный, способный плюс одно большое преимущество – дальнее родство с графом Ширингом. Но Годвин сомневался, что Белая Голова хочет в Оксфорд. Савл набожен и робок, из тех, кому смирение не вменяется в добродетель, поскольку оно для них естественно. Но все возможно.

– В госпиталь прибыл раненый рыцарь, – доложил Савл.

– Интересно, – отозвался Антоний, – но вряд ли настолько важно, чтобы позволять себе врываться в зал, где обедают настоятель и настоятельница.

Монах испугался.

– Прошу меня простить, отец-настоятель, – пробормотал он. – Но возникли разногласия относительно того, как его лечить.

– Ладно, гусь все равно кончился, – вздохнул аббат и встал.

Сесилия пошла с ним, следом двинулись Годвин и Савл. Они прошли по северному рукаву трансепта[2], затем по крытой аркаде и очутились в госпитале. Раненый рыцарь лежал на ближайшей к алтарю кровати, как ему и полагалось по положению. Антоний невольно издал возглас изумления, и на секунду в глазах его промелькнул страх, но он быстро взял себя в руки, и лицо приняло прежнее бесстрастное выражение. Однако от Сесилии это не укрылось.

– Вы его знаете?

– Кажется, это сэр Томас Лэнгли, один из людей графа Монмаута.

Бледного, изможденного красавца, широкоплечего, длинноногого, раздели по пояс; на торсе виднелись старые шрамы.

– На него напали на дороге, – объяснил Савл. – Ему удалось отбиться, но затем пришлось идти больше мили в город. Он потерял много крови.

Левое предплечье рыцаря было вспорото от локтя до кисти – судя по всему, острым мечом. Стоявший возле раненого старший врач монастыря, тридцатилетний брат Иосиф, невысокий человек с большим носом и плохими зубами, сказал:

– Рану следует оставить открытой и обработать мазью, чтобы появился гной. Тогда скверные соки выйдут и рана заживет изнутри.

Антоний кивнул.

– И в чем же дело?

– Мэтью Цирюльник придерживается другого мнения.

Мэтью, низенький, худой, с ярко-голубыми глазами, очень серьезный, был городским хирургом-цирюльником. До сих пор он почтительно держался позади, но теперь вышел вперед с кожаным чемоданчиком, в котором хранил дорогостоящие острые ножи. Антоний, не высоко ценивший Мэтью, спросил у Иосифа:

– Что этот здесь делает?

– Они знакомы, рыцарь послал за ним.

Антоний обратился к Томасу:

– Если хотите, чтобы вас лечил мясник, почему пришли в госпиталь аббатства?

На белом лице рыцаря мелькнуло подобие улыбки, но сил ответить, судя по всему, не было. Мэтью, очевидно, не испугала презрительная реплика Антония, и он уверенно сказал:

– На полях сражений я видел много подобных ран, отец-настоятель. Лучшее лечение самое простое: промыть рану теплым вином, затем туго перевязать.

Он только на первый взгляд казался почтительным.

– Интересно, а у наших двух молодых монахов есть мнение по этому вопросу? – спросила мать Сесилия.

Антоний нетерпеливо повел плечами, но Годвин понял ее намерения. Это экзамен. Наверно, все-таки его соперник в борьбе за деньги – Савл. Но ответ лежал на поверхности, и он ответил первым:

– Брат Иосиф изучал древних и, несомненно, знает больше. Я думаю, Мэтью даже не умеет читать.

– Умею, брат Годвин, – возмутился тот. – И у меня есть книга.

Антоний рассмеялся. Цирюльник с книгой – все равно что лошадь в шляпе.

– И что же за книга?

– «Канон» Авиценны, великого мусульманского врача. Перевод с арабского на латынь. Я ее прочел всю, медленно.

– И ваше средство предлагает Авиценна?

– Нет, но…

– Так чего же вы хотите?

– Я очень многому научился во время военных походов, когда лечил раненых, даже больше, чем из книги, – упорствовал Мэтью.

– Савл, а ты что думаешь? – спросила мать Сесилия.

Годвин был уверен, что Белая Голова даст такой же ответ и спор будет исчерпан. Тот нервничал, робел, но все же произнес:

– Может быть, цирюльник и прав. – Годвин обрадовался: Савл встал не на ту сторону. – Метод брата Иосифа, возможно, больше годится для травм, возникающих в результате защемлений или ударов. Такое случается у нас на строительстве… Тогда кожа и мышцы вокруг раны повреждены, и если преждевременно ее закрыть, дурные соки могут остаться в организме. А это чистый разрез, и чем скорее закроется, тем скорее наступит выздоровление.

– Глупости, – бросил аббат. – Как же городской цирюльник может быть прав, а ученый монах – нет?

Годвин подавил торжество. Дверь распахнулась, и вошел молодой человек в облачении священника. Годвин узнал Ричарда Ширинга, младшего сына графа Роланда. Он небрежно, почти невежливо кивнул настоятелю, настоятельнице, подошел прямо к кровати и обратился к рыцарю:

– Что, черт подери, произошло?

Лэнгли с трудом поднял руку, давая понять, чтобы Ширинг наклонился, и зашептал ему в ухо. Отец Ричард потрясенно отпрянул:

– Не может быть!

Томас вновь попросил его нагнуться и снова что-то зашептал. И опять Ричард вскинулся и спросил:

– Но зачем?

Раненый молчал. Ричард поджал губы:

– Это не в наших силах.

Томас кивнул в подтверждение этих слов.

– Вы не оставляете нам выбора.

Рыцарь слабо покачал головой из стороны в сторону. Ширинг обратился к аббату Антонию:

– Сэр Томас желает стать монахом этого аббатства.

Наступило недоуменное молчание. Сесилия оправилась первая:

– Но он убивал!

– Да ладно вам, это прекрасно известно, – нетерпеливо отмахнулся Ричард. – Бывает, что воины оставляют поле брани ради молитвы о прощении грехов.

– Может быть, в старости, – пожала плечами Сесилия. – Но ему нет и двадцати пяти. Он чего-то боится. – Мать-настоятельница твердо посмотрела на Ширинга. – Его жизни что-то угрожает?

– Умерьте свое любопытство, – грубо ответил Ричард. – Томас хочет стать монахом, а не монахиней, это не ваша епархия. – Неслыханная дерзость по отношению к настоятельнице, но графский сын мог себе это позволить. Ширинг повернулся к Антонию: – Дайте разрешение.

– Аббатство бедствует, и принимать еще монахов… Вот если бы был внесен дар, который покроет расходы…

– Не волнуйтесь.

– Он должен соответствовать нуждам…

– Не волнуйтесь!

– Прекрасно.

Сесилия настороженно спросила у Антония:

– Вы знаете об этом человеке что-то такое, чего не говорите мне?

– Не вижу причины ему отказывать.

– Почему вы решили, что он искренне раскаивается?

Все посмотрели на Томаса. Тот закрыл глаза. Антоний вздохнул:

– Он докажет свою искренность, став послушником, как и все прочие.

Сесилия не скрывала недовольства, но, поскольку глава братии не просил у нее денег, ничего не могла поделать.

– Наверно, пора обработать рану, – заметила она.

– Он отказывается от услуг брата Иосифа, поэтому мы и пригласили отца-настоятеля, – объяснил Савл.

Антоний наклонился к раненому и громко, словно обращался к глухому, проговорил:

– Вы должны согласиться на лечение, предписанное братом Иосифом. Он знает лучше. – Рыцарь, судя по всему, потерял сознание. Антоний повернулся к Иосифу: – Он не возражает.

Мэтью Цирюльник воскликнул:

– Человек может потерять руку!

– Вам лучше уйти, – бросил ему Антоний. Рассерженный Мэтью вышел. Аббат обратился к Ричарду: – Вы не зайдете ко мне на бокал сидра?

– Спасибо.

Уходя, аббат велел Годвину:

– Останься, помоги матери-настоятельнице. Зайди ко мне перед вечерней сообщить, как дела у рыцаря.

Обычно Антоний не беспокоился о больных. Несомненно, к Томасу Лэнгли он испытывал особый интерес. Годвин смотрел, как брат Иосиф накладывает мазь на руку рыцарю, так и не пришедшему в сознание. Молодой человек надеялся, что заручился поддержкой Сесилии, дав правильный ответ на медицинский вопрос, но ему очень хотелось получить ясный ответ. Когда брат Иосиф закончил и аббатиса обмывала Томасу руку розовой водой, он поинтересовался:

– Я рассчитываю, вы согласитесь на мою просьбу.

Настоятельница жестко на него посмотрела.

– Могу тебе сообщить, что решила дать деньги Савлу.

Годвин был потрясен.

– Но я же ответил правильно!

– Вот как?

– Вы что, согласны с цирюльником?

Монахиня подняла брови:

– Не собираюсь отвечать на твои вопросы, брат Годвин.

– Простите, – тут же поправился он. – Я, должно быть, не понимаю.

– Вижу.

Если уж настоятельница стала говорить загадками, нет смысла ее расспрашивать. Годвин отвернулся, дрожа от недоумения и обиды. Она дает деньги Савлу! Может, потому что он родственник графа? Да нет, вряд ли, аббатиса довольно независима. Наверно, чашу весов перевесила показная набожность Савла. Но Белая Голова никогда никого за собой не поведет. Выброшенные деньги. Годвин думал, как лучше сообщить новость матери. Родительница придет в бешенство, но кто у нее окажется виноват? Антоний? Он сам? Знакомый страх сковал его, когда неудавшийся студент представил себе гнев Петрониллы. И в этот момент она вошла в госпиталь через дальнюю дверь – высокая женщина с широкой грудью. Мать перехватила взгляд сына и остановилась у входа. Он шел к ней медленно, обдумывая слова.

– Тетка Роза умирает.

– Да благословит Господь ее душу. Мать Сесилия говорила мне.

– Ты так переживаешь? Тебе же было известно, как она плоха.

– Это не из-за тетушки Розы. У меня плохие новости. – Годвин сглотнул. – Я не еду в Оксфорд. Дядя Антоний не хочет платить за учебу, и мать Сесилия тоже мне отказала.

К его огромному облегчению, родительница не расшумелась, хотя губы ее искривились в мрачной усмешке.

– И почему же?

– У него нет денег, а она посылает Савла.

– Белую Голову? Из него ничего путного не выйдет.

– Ну, по меньшей мере этот всезнайка собирается стать врачом.

Петронилла заглянула сыну в глаза, и он вздрогнул.

– Полагаю, ты завалил все дело. Тебе следовало прежде поговорить со мной.

Годвин испугался, что теперь мать не свернет с этой темы.

– Почему это я все завалил? – запротестовал он.

– Сначала мне нужно было поговорить с Антонием. Я бы сумела его расположить.

– Все равно отказал бы.

– А прежде чем говорить с Сесилией, нужно было узнать, есть ли еще желающие. Тогда до разговора с ней ты мог бы копнуть под Савла.

– Но как?

– Должны же у него быть недостатки. Узнал бы какие и обратил на них внимание Сесилии. А уже потом, когда у нее открылись бы глаза, подошел к ней сам.

Годвин понял, как это правильно.

– Я не думал об этом, – признался он, опустив голову.

Подавляя раздражение, Петронилла продолжила:

– Нужно готовиться к таким вещам, как графы готовятся к сражениям.

– Теперь-то я понимаю, – буркнул он, пряча глаза. – Я никогда больше не сделаю подобной ошибки.

– Надеюсь.

– Что мне делать?

– Я не собираюсь сдаваться. – На ее лице появилась знакомая решимость. – Достану деньги.

У Годвина вспыхнула надежда, но он не мог себе представить, как мать сможет выполнить это обещание.

– Но где?

– Продам дом и перееду к Эдмунду.

– А он согласится?

Суконщик был добрым человеком, но иногда брат с сестрой ругались.

– Думаю, да. Он скоро станет вдовцом, ему понадобится хозяйка. Не то чтобы Роза очень хорошо справлялась с этой ролью.

Годвин покачал головой:

– Но все-таки тебе нужны деньги.

– Зачем? Эдмунд предоставит кров и стол, а много ли мне надо? За это я буду держать в узде его слуг и воспитывать дочерей. А тебе перейдут деньги, унаследованные мной от твоего отца.

Мать не дрогнула, но Годвин заметил горькие складки вокруг губ. Молодой человек понимал, какую жертву она приносит. Петронилла так гордилась своей независимостью. Одна из самых заметных женщин в городе, дочь богача и сестра первого торговца шерстью очень ценила свое положение, любила приглашать на обед знатных горожан Кингсбриджа, угощала их лучшим вином. А теперь ей придется переехать к брату на правах бедной родственницы, чуть не служанки, зависимой от него во всем. Полный крах.

– Слишком большая жертва. Ты не сделаешь этого.

Ее лицо окаменело, она повела плечами, как будто готовясь принять на них тяжелый груз.

– Почему же? Сделаю.

2

Трансепт – поперечный неф.

Мир без конца

Подняться наверх