Читать книгу Сад чудес и волшебная арфа - - Страница 4

Ее отец, Роско Фитч, был добрым, мягким человеком, обожавшим Лаванду, свою единственную дочь. В Бельвиле его считали истинным джентльменом – всегда вежлив, одет красиво, модно и со вкусом, поскольку долгие часы проводил в своей оживленной аптеке. Никому и в голову не пришло, что, после того как этот образцовый горожанин чуть более года назад скоропостижно скончается от сердечного приступа в возрасте пятидесяти двух лет, его финансы окажутся в столь плачевном состоянии. Но, с другой стороны, никто ведь и не планирует сегодня еще гулять на солнышке, а на следующий день рухнуть бездыханным на пол в гостиной. Лаванда могла только предполагать, что отец, конечно же, намеревался привести свои дела в порядок, но смерть в мгновение ока разрушает самые продуманные наши планы.

У Роско Фитча остались огромные долги перед поставщиками фармацевтической продукции. Лаванда вспомнила, как однажды за ужином он сетовал на большие затраты на оборудование и химикаты, которые должны были прибыть на корабле.

А корабль затонул. Покупки же были оплачены заранее. И такого рода невзгоды, похоже, обрушивались на бедного отца все чаще и чаще. Да еще и эта его экстравагантность, дорогие костюмы, в которые он облачался, и всякие охотничьи принадлежности, которые брал с собой, отправляясь на охоту со своим другом доктором Миньярдом. Аптекари и врачи довольно плохо уживались друг с другом, пребывая в постоянном колючем напряжении, а то и в откровенной ссоре. Но с Роско Фитчем и Варном Миньярдом этого не произошло. Они были давними коллегами и верными друзьями. Доктор часто захаживал на обед в дом на Пиннакл-стрит, и там двое медиков попивали у камина первоклассный виски. А если и придерживались противоположных взглядов на такие животрепещущие темы, как теория миазмов[9], учение о микробах, умение обращаться с ядами, новые шприцы для подкожных уколов и действительно ли помогает новейшее «верное средство от мозолей» или «препарат для укрепления вялой печени», то обменивались мнениями в манере добродушной перепалки между истинными джентльменами. Юная Лаванда, свернувшись клубочком на обморочной кушетке[10], какое-то время таращила глаза на взрослое общество, очарованная трубочным дымом, окутывающим их слова лавровыми венками, но очень скоро погружалась в сон. Однако она росла и постепенно научилась допоздна не засыпать и потом вспоминала, что мужчины отнюдь не всегда беседовали только на медицинские темы. Отец, например, убеждал доктора вложить деньги в золотой прииск, который, по слухам, располагался к северу от Бельвиля. Дело еще не развернулось, но было бы неплохо запрыгнуть в вагон вперед всех. Сам он уже вложился. Доктор тогда только рассмеялся в ответ, заметив: «Роско, друг мой, да ты донкихотствующий мечтатель». Но, как обычно, никаких обид между двумя друзьями не возникло.

Отец Лаванды не только любил хороший виски, стильную одежду и импортный трубочный табак, но и часто ездил в Америку на встречи с коллегами-фармацевтами: в Филадельфию, Дейтон и другие города. Причем нередко задерживался там, и в его отсутствие лекарства в аптеке готовила мать. Она много знала о лекарственных растениях, химикатах и рецептуре. И, по правде говоря, некоторые клиентки, особенно страдающие интимными заболеваниями или сугубо женскими недугами, стремились довериться скорее миссис Фитч, нежели ее мужу, и стеснялись меньше. А поскольку Амариллис Фитч была известна еще и своей изумительной игрой на арфе, то лекарства из ее рук воспринимались как снадобья, прописанные ангелом музыки. В аптеке мать помогала охотно, но предпочитала обретаться в саду, ухаживать за цветами и лекарственными растениями, играть на арфе или давать уроки музыки нескольким девочкам из деревни, называя это «подготовкой юной смены».

Дело в том, что жили Фитчи хорошо. Разъезжали в одной из самых роскошных карет. Держали повара и устраивали роскошные обеды.

Затем Роско Фитч умер, и раскрылась весьма печальная картина финансовой несостоятельности. Часть долгов удалось погасить, продав аптеку, часть – за счет торговли цветами весь сезон, но некоторые остались. Лаванда любила отца, но тот жил не по средствам и оказался переменчивым, как барбарис. Однако у всякой медали есть две стороны: свои легкомысленные излишества отец компенсировал разумными, хотя опять же недешевыми деяниями. Например, отправил Лаванду учиться в женскую академию в Кобург. Он верил в женское образование и даже предполагал, что наступит время, когда появятся женщины-врачи и аптекари. Причем об одной женщине-враче – Элизабет Блэкуэлл с ее исследованиями брюшного тифа – Фитч уже знал. А еще слышал о женщине-аптекаре в Ниагаре, возможно, работавшей без лицензии, но, несомненно, компетентной. Как и его дорогая Амариллис. Кроме того, он был убежден, что дочь Лаванда заслуживает образования. Пока она училась в академии, за садом ухаживал нанятый садовник. А до этого отец платил миссис Клемент Роуз за домашнее обучение Лаванды и вообще за женское присутствие в доме. В 1845 году он взял на попечение мальчика-сироту Арло Снука и для ухода за младенцем нанял няню. А потом опять позвал миссис Роуз, на этот раз дать малышу начатки образования. Миссис Роуз не раз говаривала, что, хоть она и не возражает, чтобы ей платили, но «мистеру Фитчу значительно выгоднее будет снова жениться».

Отец больше не женился. Он казался вполне довольным деятельностью аптекаря, путешествиями и периодическими вылазками на оленью охоту.

Но после смерти матери Лаванда заметила в отце перемены. Он порой вдруг странно затихал, а она сначала в нежном десятилетнем, а затем и в подростковом возрасте пыталась понять, отчего и почему. Отец оставался любящим, мягким, обходительным, но, если бы ей пришлось диагностировать его состояние, Лаванда назвала бы это какой-то хронической подавленностью. Отец не выглядел несчастным, отнюдь, просто притихшим, хоть иногда это было едва заметно. Судя по всему, жена подпитывала в нем огонек, изрядно оживлявший его изнутри, и, когда любимой Амариллис не стало, эта искра потухла.

Активы аптечного бизнеса должны были обеспечить Лаванде вполне комфортную жизнь. Но ей достались только дом, сад, рваные чулки и постоянное чувство голода. Она продала карету, лошадь. Отпустила повара. Тем не менее остались долги, которые девушка постепенно выплачивала, продавая на вокзале цветы, букеты и обереги.

Тем летом она часто бродила среди лекарственных растений в саду, пытаясь вспомнить, какие из них могли бы поднять настроение, успокоить хоть на время, унести заботы, отвлечь от голода. В декоративном зеркальном шаре Лаванда видела собственное грустное, бледное лицо. В довершение ко всему прохудилась крыша, и теперь Лаванда спала беспокойно, боясь дождя. Когда она не была занята садовыми работами, то рылась в старых тетрадях матери, читая о пользе и вреде различных растений и цветов: лаванды, женьшеня, мелиссы, корня пиона. Маковое масло. Ромашка. Шлемник. Из всего этого девушка смешивала укрепляющие средства и чаи. Обнаружила, что чем больше пьешь, тем чаще бегаешь в туалет, но универсальным лекарством оставалась все-таки еда. В то утро, когда поезд доставил в Бельвиль Прорицательницу, деньги ее напарника с изуродованным лицом, купившего у Лаванды все цветы и букеты, заметно поправили положение девушки.

Так что теперь она легко катила опустевшую тележку назад на Пиннакл-стрит. С Робертом Траутом они обменялись всего несколькими словами. За сколько минут? Две? Три? От ее цветов у него захватывало дух. И это краткое общение открыло перед Лавандой океан мечты, в котором она теперь и плыла. Девушка не чувствовала голода, ощущая себя словно бестелесной. Единственное, что привязывало ее к земле, – висевший на кушаке плотный, довольно тяжелый кошелек, который при ходьбе мерно постукивал о бедро. Она целую вечность не грелась в пузыре сладких грез, но сразу же узнала это ощущение, не похожее ни на какое другое, когда спадает пелена повседневности и за нею открывается что-то другое. А потом еще и еще… Чувство, что невзгоды отступают, было таким же чудом, как роза, поднимающаяся из-под снега. Такое же Лаванда испытывала, слыша, как мать играет на арфе. И еще раз, когда они с Куинси Люком катались на катке в Кобурге и юноша мягко поддерживал Лаванду за руку… До того, как предал ее… Случалось, пузырь блаженства накрывал ее и в саду, пока суровая жница по имени «насущная потребность» не напоминала о торговле и необходимости срезать лучшие цветы.

Когда сегодня утром мужчина с изуродованным лицом подошел к цветочной тележке Лаванды, вернулся восторг купола грез, замерли стрелки часов.

Купол просуществовал всего несколько мгновений.

Но осколки его остались.

Лаванда бесчисленное количество раз ступала по этим улицам, но теперь увидела их заново, словно глазами Роберта Траута.

Легкая, как сны божьих коровок, Лаванда шла мимо винокурни, мастерской по изготовлению оконных рам и ставней, паровой лесопилки, кузницы, литейного цеха, водокачки и других огромных деревянных корпусов, где жужжало, стучало и скрипело множество станков, шестерней, прессов, рычагов и колес. Возможно, Роберт и не восхитился бы растущей промышленностью Бельвиля: он ведь упомянул о продолжительных разъездах и, по всей вероятности, много гастролировал с Аллегрой. Возможно, даже плавал морем. Отец Лаванды тоже много путешествовал, но помимо него из числа ее знакомых единственным человеком, который объехал, пожалуй, весь земной шар, была мисс Зилла Корделл, директриса Кобургской женской академии. Сама же Лаванда нигде не бывала дальше Торонто, куда отец однажды возил ее в «Зверинец и цирк звездной труппы С. Б. Хоуза».

Как Арло Снук тогда умолял взять его с собой, но хорошо, что мальчика оставили дома, потому что на улицах там вспыхнули ужасные беспорядки, а клоуны и вовсе оказались очень противными.

Лаванда шмыгнула на Пиннакл-стрит, почти не ощущая в ладонях ручек тележки. Заскочила в бочарню и купила деревянное ведро, чтобы собирать капли из протекающей крыши в спальне наверху, в той скорбной комнате, где мать испустила последний вздох. Отец имел обыкновение храпеть во сне, как береговая сирена, поэтому последнее время спал отдельно.

Роберт Траут и чудо, которое он сотворил, стоя у ее тележки с цветами, так порадовали Лаванду, что даже столь скромное приобретение, как ведро, обрело новый смысл. Ведь из бесполезного, в общем-то, куска дерева бондарь создал сосуд для воды, практически сотворив чудо, сопоставимое с волшебством. А почему бы нет? Это была эпоха, когда то и дело возникало что-то непредставимое прежде: открыли дагерротипию, благодаря которой можно быстро (по сравнению с процессом рисования) получить изображение, изобрели швейную машину, значительно облегчив тяжкий труд портних, разработали метод, давший возможность слепым читать кончиками пальцев. Энергия пара привозила к ним сюда разных одаренных светил, а через таких медиумов, как Аллегра Траут, можно было общаться с мертвыми, словно по телеграфу.

Лаванда скользнула мимо зазывал, продавцов льда и скобяных изделий. Мимо рыбного рынка с его безошибочно узнаваемым запахом. Потом дошла до отцовского магазина. Новый владелец не заменил вывеску, и над дверным проемом все еще сияла большая позолоченная ступка с пестиком и надпись «Л. Роско Фитч, аптекарь». Эта надпись опечалила Лаванду, пузырь грез закачался, пошел трещинами и лопнул. Через несколько дверей от их бывшего магазина висела более отрезвляющая вывеска: «Проктор и компания. Похоронное бюро: гробы, саваны, урны, катафалк, все припасы для погребения». Мистер Проктор постоянно присылал Лаванде напоминания о непогашенной задолженности за похороны ее отца. Поначалу уведомления были достаточно вежливы, источая сдержанно-официальную профессиональную заботу, но в последнее время их тон стал резким. Похоже, в своем сочувствии гробовщик дошел до крайних пределов и теперь готов был их нарушить.

Именно тогда Лаванда и приняла решение. Как приятно было бы больше не получать эти уведомления! Девушка оставила пустую тележку перед лавкой, вошла, открыла кошелек и выложила бо́льшую часть денег, полученных от Роберта Траута. Впрочем, должно было еще хватить на кусок мяса для жаркого, небольшую коробочку чаю и совсем немного остаться на всякий случай. И как же Лаванду раздражал этот свойственный похоронным бюро запах, эта приторная смесь метанола и гнилых яблок, который исходил от мистера Проктора, когда тот выписывал ей квитанцию со штампом «Оплачено полностью».

Ощущение, что бремя долга больше не отягощает тебя, само по себе дарит приятное возбуждение. Лаванда отправилась в мясную лавку, где купила хороший кусок на жаркое; как счастлив будет мальчик Арло, наслаждаясь этим пиршеством вместе с нею. Она ускорила шаг. Вспомнились и новоприбывшие, Роберт и Аллегра Траут. Кем они были друг для друга? Впервые Лаванде пришло в голову, что они могут быть мужем и женой.

Но неужели муж стал бы так рьяно нахваливать цветы другой женщины? Разве это было бы мудро? Разве не навлекло бы на него упреков жены? Впрочем, Аллегра ведь и рассердилась на Роберта после того, как тот купил цветы.

Деревенский глашатай, вот кто может знать. Лаванда пошла туда, где он стоял, позвякивая колокольчиком и возвещая о скором прибытии принца Уэльского. Слушайте, слушайте! Человеком глашатай был неприятным, но люди слушали. Он также расхваливал прибывших в тот день Траутов. Лаванда подумывала спросить у пустомели в парике, кем, по его мнению, были ослепительные приезжие. Братом и сестрой? Кем-то другим? Но глашатай не только источал тошнотворный запах перегара и прогорклого чеснока, но и имел обыкновение присасываться похотливым взглядом к любой мало-мальски симпатичной женщине, и перебороть отвращение к этой его манере, портившей настроение на весь день, Лаванда была не в силах, при всем своем любопытстве. Да ну его – пропойца помятый, крикун деревенский.

Есть ведь и другие источники новостей. Художница Дот Тикелл, например. Эта дама острым взором живописца проникает миру под кожу, где ее касаются дела всех окружающих, и все служит неиссякаемым источником вдохновения. И, конечно, бывшая наставница Лаванды, миссис Клемент Роуз, наверняка набралась каких-то сведений. Да и Арло Снук, с утра до вечера бродивший по улицам в поисках работы, тоже вполне мог что-то услышать.

И Лаванда вновь принялась осматривать Бельвиль так, как его мог бы увидеть Роберт Траут: занятие, признаться, отвлеченное, но доставляющее удовольствие. И, чтобы это удовольствие продлить, она выбрала самый кружной путь. Такой светский джентльмен, как Роберт, несомненно, оценил бы прекрасные здания, мимо которых сейчас проходила Лаванда: виллу мистера Флинта со сторожевой башенкой; маленькую Тоскану поблизости, более известную за пруд, куда запустили золотых и серебряных карасей; резиденцию мистера Нозуорти с эркерным окном и ажурными коваными балкончиками. Да и другие дома с их колоннами, мансардными крышами, деревянными павильонами, упрятанными в садах, и открытыми беседками, увитыми виноградом. Как мог Роберт не восхищаться этим? Он ведь явный поборник красоты, раз от цветов Лаванды у него захватывало дух.

Через улицу перебежал высокий мужчина в темном пальто. Роберт Траут? Нет. Лаванду переполняла невесть откуда взявшаяся оживленность, словно, кроме знаменитых пассажиров, поезд специально для нее привез целую бочку энергии. Даже взобравшись на западный холм, девушка ощутила не усталость, а, наоборот, прилив сил, словно наглоталась какой-то волшебной травы.

Проезжая с тележкой мимо каменного коттеджа миссис Моуди, она размышляла, какие слова эта литераторша может сейчас строчить там, внутри. Шторы на окнах задернуты. Возможно, у миссис Моуди гостят мистики из Нью-Йорка. Или члены кружка сестер Фокс[11]. Или адепты из Блумфилда либо Консекона. Они проводят в гостиной сеанс, держась за руки? Погрузились в глубокие раздумья над спиритической доской? Навострили уши, стараясь расслышать стук во время столоверчения? Ходили слухи, что в этом самом доме когда-то сама собой летала выварка с кипятящимся бельем. Лаванда представила, как над рекой Мойрой белым муслиновым облаком плывут скомканные панталоны миссис Моуди, подхваченные духами, которые – можно предположить – тоже нуждаются в развлечениях и теперь, объединившись в некий невидимый хоровод, весело танцуют в воздухе.

Добравшись, наконец, до своего дома на Пиннакл-стрит, Лаванда сосредоточилась уже на куда более земных вещах. Она почти чувствовала запах жаркого, которое намеревалась приготовить с нарезанным пряным луком. Осматривая и свой дом словно глазами Роберта Траута, девушка сомневалась, что его простой лоялистский стиль произведет на него впечатление. Мать, как подозревала Лаванда, предпочла бы дом из новых, со стрельчатой крышей и остроконечными башенками. Но семейное аптекарское дело тогда только налаживалось, и роскошь была им недоступна. Транжирой Роско Фитч стал позже. Зато им повезло в другом: в результате канцелярской ошибки округ выделил отцу два земельных надела вместо одного, отчего у Фитчей за домом оказался просторный участок. Таким образом, благодаря тому, что какой-то клерк в очках на минутку отвлекся или не там поставил закорючку расплывшимися чернилами, у Лаванды теперь имелись средства к существованию – сад.

Сад являл собой полную противоположность суровому фасаду дома. Войти в этот сад было все равно что через портал оказаться в другом мире, в оазисе, воображариуме, чьи гипнотические чары всегда притягивали Лаванду. Сад звал ее и теперь, и она пошла напрямую, минуя парадную дверь и тарахтя тележкой по мощеной дорожке, огибавшей дом. Мимоходом глянула на табличку «Частное владение – вход воспрещен», облупившуюся краску. Отперла ворота и вкатила тележку в сарай для рассады, где балки были увешаны связками сушеных трав и единственная курица встречала ее скрипучей серенадой. На стене понуро повисли старые, уже заржавевшие коньки Лаванды, отвергнутые после разбившегося в Кобурге сердца. Чтобы излечиться, она тогда перепробовала все целебные травы из маминых тетрадей и садовых альманахов. Пила отвары мяты и тысячелистника, принимала очищающие средства с иссопом, а от бессонницы – маковую настойку (хотя сны от нее были тревожные), делала припарки из зверобоя. Из лимонной мелиссы. Испробовала целый арсенал лекарств. Через пару лет девушка вроде бы восстановилась, как утверждали самые близкие, но на самом деле ее душа, ее сердце покрылись никому не видимыми рубцами.

У Роберта Траута шрамы были снаружи. Она свои носила внутри.

Единственная удача заключалась в том, что горе случилось ближе к концу пребывания в Кобурге.

До этого Лаванда была поглощена учебой, особенно ботаникой и цветоводством, в которые погрузилась с головой. Директриса Корделл заметила ботанические способности своей ученицы и усердно взлелеивала ее страсть, убежденная, что молодые леди должны сопротивляться шаблонам, которые навязывает им общество. В библиотеке академии хранилось множество ценнейших трудов по ботанике и лекарственным растениям, в том числе книги Калпеппера, Линнея, Наттолла, миссис Лаудон, а также редкое старинное факсимиле «Театра растений» Паркинсона[12], страницы которого были ломкими, словно засохшие лепестки гортензии. Имелись там и словари языка цветов. И даже экземпляры «Журнала садовника»[13]. Ну а к делам домашним ближе были работы мистера Кустеда, миссис Трейл, небезызвестная статья о коллекции растений мисс Крукс и еще так много разных других, что Лаванда целые дни проводила у книжных полок, и ее приходилось уговаривать заняться чем-то еще: поделать упражнения на свежем воздухе или просто с кем-то пообщаться. Соседка по комнате, Этелинда Квакенбуш, шутила насчет такой увлеченности, что если Лаванда будет так много времени проводить с растениями и книгами, то глаза у нее станут красными, как у кролика, и она превратится либо в «синий чулок», либо в книжный призрак и забудет, как находиться в человеческом обществе. Да и вообще, может, ей уже перебраться жить в библиотеку? Лаванда от шуток отмахивалась: она нашла свое призвание и любовь, а все остальное не имело значения. Причем знала это еще до Кобурга. Мать собственноручно вырастила сад на Пиннакл-стрит и научила дочурку, как обращаться с цветами, а особенно с лекарственными растениями. Возможность же пропадать в библиотеке академии только разжигала пламя ботанического пыла девушки.

Когда Лаванда вернулась домой после учебы, миссис Клемент Роуз, которая часто бывала в доме на Пиннакл-стрит, очень беспокоило, что Лаванда постоянно торчит в саду, даже зимой, без конца выбирая какие-нибудь травы из-под снега. Она давно перестала обучать Лаванду, но как друг семьи по-прежнему окружала девушку нежной заботой. Например, знакомила Лаванду с холостыми молодыми людьми на разных мероприятиях, которые устраивались в округе: обедах, церковных собраниях или пикниках. Лаванде эти парни показались скучными, как сушеный лопух.

«Лави, – заявила миссис Роуз, в очередной раз навещая свою давнишнюю воспитанницу, – ты собираешься всю жизнь ковыряться в саду и превратиться в старую деву с грязными руками?» Смеясь, Лаванда ответила, что, по крайней мере, это будет ее собственная грязь, и, как ни больно превращать цветущий сад, некогда наполненный лучезарным звучанием арфы, в элемент сферы обслуживания, ничего не поделаешь – это приносит прибыль и дает некоторую независимость. Впрочем, никакие возражения и пояснения, конечно, не удерживали миссис Роуз от разглагольствований, что Лаванде непременно нужно выйти замуж. Заехав к девушке в следующий раз, заслуженная наставница заметила: «Твоему подопечному, сироте Арло Снуку, сейчас пятнадцать. В один прекрасный день он от тебя уйдет, и, не найдя себе мужа, ты останешься в одиночестве».

Какой бы правдоподобной ни казалась перспектива, что Арло покинет гостеприимный приют (с, увы, протекающей крышей) Лаванды, совсем одна она не останется, у нее будет сад. Но объяснять это такому прагматику, как миссис Роуз, было бы пустой тратой времени. К счастью, чай с миндальными пирожными, которые, кстати сказать, отлично получались у Арло, оказался эффективным отвлекающим маневром. Хотя, по правде говоря, здесь помогла бы любая сласть, обнаружившаяся у Лаванды в кладовке.

Лаванда закрыла дверь сарая. Она слишком проголодалась, слишком была оглушена событиями на вокзале, чтобы снова переживать о деньгах, которые мать вроде бы оставила и про которые отец пытался прошептать ей на последнем вздохе: «Сбережения на черный день, спрятанные… предназначены для тебя». Лаванда схватила отца за руку, но тут небо пронзила молния, а когда он прохрипел, где именно спрятаны деньги, раскаты грома заглушили его слова. Потом Роско Фитча не стало.

Она искала. Снова и снова. За минувший год Лаванда осмотрела сарайчик с инструментом, галерею в саду, чердак, проверила каждую щель в половицах, каждую стеклянную консервную банку и кувшин в кладовой, но все безрезультатно. Она скрупулезно исследовала даже мамину подставку для арфы, все еще стоявшей в гостиной, нет ли там какого-нибудь потайного ящичка. Увы. Никакие заговоры на самые мелкие гребешки в округе не помогли отыскать материнскую заначку. Призрак нищеты все приближался, но идей, где мама могла припрятать деньги, у Лаванды больше не было. И если бы пришлось пойти по миру, то миссис Роуз непременно напомнила бы: «А я ведь предупреждала, что лучше бы тебе найти мужа!»

Лаванда понимала, что от беспокойства в любом случае толку мало, и пообещала себе активизировать поиски. Она будет изобретательной, как плющ, и упорной, как молочай. Материнский подарок должен обеспечить ее будущее. Мать хотела, чтобы оно у нее было. «Ах, малышка моя, ты будешь обеспечена», – сказала однажды Амариллис Фитч, срывая грушу с садового дерева, которое посадила в 1832 году в честь рождения Лаванды. Мать произнесла эти слова, когда Лаванда была совсем маленькой, лет пяти, и тогда они не задержались в ее детском сознании.

Внезапно налетевший из ниоткуда дождь хлестнул по саду водяными струями.

Лаванда заспешила в дом, стискивая кусок мяса, завернутый в плотный коричневый пергамент. Хорошо бы Арло Снук уже вернулся после поиска работы, ведь так много нужно рассказать ему – как в тот день шла торговля на привокзальном рынке, об изуродованном, но великолепном джентльмене, который экстравагантным жестом унес в объятиях все ее цветы. А в кармане – саше с тысячелистником.

Но Арло Снука дома еще не было.

Ливень закончился так же внезапно, как и начался.

В доме царила тишина, только сверху слышалась неторопливая капель дождевой воды, срывающейся в ведро с дырявой крыши.

Кап-кап-кап.

Шлеп.

Кап-кап-кап.

Плюх!

Надо напомнить Арло, когда он вернется, чтобы вылил ведро. Заходить в комнату, где мать испустила последний вздох, Лаванде было мучительно, но мальчик, к счастью, избавлял ее от горестных переживаний, справляясь с рутинной работой.

Каким бы кратким ни был этот неожиданный ливень, но от него в доме стало заметно прохладнее. Лаванда разожгла на кухне огонь для жаркого. И еще один – в гостиной, где надеялась вечером, после пира, уговорить Арло сыграть на концертине. И расспросить паренька, слышал ли он что-нибудь о недавно прибывших Траутах и кем они могут приходиться друг другу. И известно ли ему о каком-то мистере Уитмене, может, священнике? Потому что слова Роберта у цветочной тележки запали Лаванде в голову: «А завтра, что бы ни случилось, вы услышите божественные слова мистера Уитмена».

Проповедь слушать Лаванда вовсе не рвалась (если этот Уитмен действительно священник), но жаждала получше изучить книгу лица Роберта, ту самую, наполовину сгоревшую, извлеченную из неведомого пожара. Так много в ней было написано, от пучин страдания до высот экстаза и глубокой врожденной чувствительности, необходимой, чтобы молиться – по его собственным словам – на цветочную тележку, увидев в ней то, чего никогда не замечали другие: передвижной храм природной красоты. Лаванда еще ни разу не встречала человека, который до такой степени понимал бы важность и красоту цветов, емкую и безупречную, хоть и преходящую. Это было похоже на встречу с родственной душой. Близкий по духу, Роберт при этом словно свалился с какой-то далекой звезды, облачившись в лучшие одежды. Девушке прежде никогда не доводилось видеть похожих на него.

«Завтра вы услышите». Завтра. Где? Когда? Он не уточнил.

Вскоре в гостиной ярко разгорелся камин. По кухне разлилось тепло. Лаванда очень проголодалась. Надо еще нарезать луковицу, но сперва девушка взглянула на свое отражение в зеркале. Боже, блузка застегнута криво, а юбка испачкана! Ее пронзил стыд. Трауты-то были одеты безупречно, а она в этот день выглядела просто какой-то жалкой замарашкой.