Читать книгу Сад чудес и волшебная арфа - - Страница 7

Мистер Блэклок отказался забрать чай. Просто ткнул большим пальцем в большую печатную вывеску над кассовым аппаратом – разве мисс Фитч ее не видела? Она же висит там годами. «Никаких возвратов. Абсолютно. Без исключений».

Пока Лаванда плелась с чаем обратно домой, не замечая разбросанных по улице конских яблок и то и дело наступая на них, в голове у нее звучала еще одна мудрость директрисы Корделл: «Юные леди, думайте головой. Одно мгновение легкомыслия может перевернуть вам всю жизнь». Высоко ценя прозорливость учительницы, Лаванда удивлялась, почему маленькое удовольствие должно доставаться такой дорогой ценой. Минутная бесшабашность – и нелепая покупка поставила под угрозу ее будущее. Словно карточный домик.

Вернувшись на Пиннакл-стрит, она вычистила сапоги, заляпанные уже подсохшим навозом, и поставила их перед кухонной дверью.

Арло Снук наконец выполз из своей комнаты. Явно невыспавшийся, уселся за стол и принялся чистить вареное яйцо. Из соображений экономии Лаванда перестала покупать «Интеллидженсер», так что, даже если в газете и напечатали специальный бюллетень о несостоявшемся монаршем визите, парень, скорее всего, об этом не знал. Девушка вскипятила воды, сварила кофе с цикорием, сделала глоток, села напротив Арло и рассказала, как ей недоплатили за их цветочные труды.

Бедняга прямо весь скукожился, услышав сумму, выплаченную Лаванде. На лице его было написано безграничное сострадание.

– Решено, – твердо заявил он. – Сегодня я снова пойду искать работу. Вот съем яйцо и сразу отправлюсь.

У нее не нашлось причин его отговаривать. Они нуждались в деньгах, и очень сильно. Вот до такой степени их существованию в ближайшие месяцы зависело от платы за королевский визит. Лаванда заключила Арло в тесные, почти медвежьи объятия и пожелала удачи. Когда он захромал прочь, у девушки чуть сердце не разорвалось.

Но мальчик подал хороший пример. Ей тоже нужно чем-то заняться. Хандрой ничего не исправишь. Да и меньше страхов лезло бы в голову, что случится, если она останется без дома, без сада. Одно Лаванда знала точно: женщины, погрязшие в нищете, заканчивали приютом Содаст-Флэтс, откуда ходили попрошайничать. Некоторых даже в бродяжничестве обвиняли. Да и горожане могут ополчиться против нее: сегодня она цветочница, дочь аптекаря, дитя искусной арфистки, хранительница легендарного сада на Пиннакл-стрит, с его лекарственными растениями, а завтра уже никто. Лаванда читала в библиотеке академии, как в семнадцатом веке одну женщину, хорошо, как и она сама, разбиравшуюся в травах, казнили по обвинению в колдовстве за то, что она носила при себе тысячелистник. Ее палачи были убеждены, что этим растением она притягивала дьявола, делала темные привороты, хотя на самом деле, согласно преданиям, тысячелистник как раз отгоняет злые силы. Вот интересно, став бездомной, как быстро Лаванда превратится из честной цветочницы в ведьму, угрожающую благополучию порядочных горожан? А окажись она в тюрьме, кому будет нужен хромой сирота Арло Снук?

Выставлять дом на продажу не стоило. На вырученные деньги, конечно, можно прожить какое-то время, но где? И что потом? Этот вариант лишь отсрочит неизбежное. Что касается Лаванды, лишиться сада значило для нее лишиться всей жизни. С тем же успехом можно было выпить сок цикуты, как Сократ.

А другой «выход», которым ее уже не первый год изводит миссис Роуз, считающая брак просто панацеей, универсальным решением всех проблем? Этот вариант тоже невыносимым: Лаванда не пойдет ни за «ньюфаундленда», ни за «лаконца». Уж лучше сразу набить карманы камнями да прыгнуть в Мойру. Но нельзя бросать Арло на произвол судьбы.

Сейчас она, как никогда раньше, нуждалась в материнском подарке. Переполненная корзина для белья осуждающе свесила на бок уже не закрывающуюся крышку. Но Лаванда повернулась к ней спиной. Стирка подождет. Девушка поглаживала изящный изгиб арфы, стоящей в гостиной, и вспоминала, как мать любила гулять по берегу Мойры и в окрестных лесах, неся маленькую Лаванду на спине в сшитом вручную прочном рюкзачке с отверстиями для ног. Люди смеялись над этим, но Амариллис не обращала внимания. К тому же возить ребенка в колясочке по неровной, лесистой местности было крайне неудобно. Позже Лаванда шагала рядом, и мать часто останавливалась и указывала на какое-нибудь дикое лесное растение или цветок. В лесу мамины любопытные привычки расцветали пышным цветом. Несколько деревьев она любила навещать чаще других, особенно один высокий крепкий дуб. Амариллис писала дубу стихи и прятала их в дупле ствола. «Дереву в подарок», – поясняла она, улыбаясь.

Возможно ли такое вообще? Разве деньги, спрятанные в стволе дерева, не сгнили бы через восемнадцать лет? Их мог кто-нибудь случайно найти. Дуб могло свалить бурей или расколоть молнией, вывалив на чье-то обозрение припрятанный внутри клад. То, что Амариллис Фитч в качестве банковского сейфа выбрала место в лесной глуши, противоречило всякому здравому смыслу. Но как не раз с какой-то печальной нежностью отмечала миссис Клемент Роуз: «Твоя мать была совсем из другого теста, Лави, из какого-то фейского. Красивая, но немного с чудинкой, если можно так сказать».

Лаванда вышла из дома. Единственным чистым платьем осталось рабочее, бисквитного цвета, его-то она и надела. Прогуляться в лес было хорошей идеей. На природе голову прочистит свежий воздух, и в нее могут прийти новые идеи и планы, как и куда двигаться дальше. Да что угодно будет лучше, чем валяться в ипохондрии на обморочной кушетке. Девушка взяла ивовую корзину, чтобы собрать диких яблок или поздних ягод. Было больно проходить мимо своих цветов, печально и сиротливо умирающих в центре деревни. Смахнув слезу, она пошла вперед, сосредоточившись на прогулке и поисках спрятанных денег. Если бы только Амариллис Фитч видела сейчас Бельвиль. Из опилок были сделаны тротуары, обложенные досками, и юбки можно больше не волочить по грязи. А еще собирались выстроить новую ратушу из красного кирпича и известняка и установить башню с часами, которые предполагалось освещать газовой горелкой. Берега Мойры должен был соединить новый мост. Повсюду судачили о районе Гастингс, называя «титаном торговли» и обсуждая его столичный блеск. Вокруг открывались новые и расширялись старые предприятия. Лаванда миновала телеграф, парфюмерную лавку, литографскую и граверную мастерские, лудильный и штамповочный цеха. Проходя мимо Дома оранжистов, она почувствовала, как в воздухе внезапно похолодало, и по спине пробежала дрожь. Ведь это их нетерпимость сорвала и королевский визит, и плату за цветы, приблизив к Лаванде призрак богадельни.

Внезапно по улицам пронесся сильный порыв ветра. Он сорвал с досок объявления о продажах и рекламные листовки. Бумаги порхали, кружились, а люди от них уворачивались. Листки, похоже, все норовили слететься к Лаванде и, как ошалелые птицы, бились о ее платье. Девушка отмахивалась от суетливых слов о продаже зернодробилок, конных грабель, мыла и свечей, кожи, собачьих упряжек и повозок с резиновым верхом. Весь мир на продажу? На фонарных столбах развевались флаги Королевского Союза, еще не снятые после катастрофической неудачи с визитом принца. Если бы в этот момент по улицам бродил со своей книгой Роберт Траут, порывы ветра могли бы вырвать и ее страницы и развеять и завихрить слова мистера Уитмена, как осенние листья. Что бы сказал Роберт об их капризной погоде?

Сама Лаванда была так худа и легка, что ветер и ее чуть не свалил с ног, и пришлось уцепиться за фонарный столб.

Ветер сменил курс и теперь, дуя Лаванде в спину, понес ее за пределы улиц, к густым деревьям на берегах реки. Как и мать, Лаванда восхищалась Мойрой – тем, как та петляла и змеилась в здешнем изрезанном рельефе: извилистый поток пробегал около шестидесяти миль, порождая на своем беспокойном пути бесчисленные рукава, бурлящие рыбой, и, спустившись вниз через плодородные низменности, заполненные пышным илом, завершался узким устьем.

В лесу Лаванда набрала пригоршню сморщенной клюквы. У нее уже сводило желудок, а язык прилип к нёбу, но ягоды ненадолго утолили голод. На земле валялись упавшие яблоки. Она выбрала несколько получше и положила в корзину. До нее донесся запах мокрых листьев, приправленный пряностью диких астр. Затем воздух наполнил древесный аромат пиломатериалов с лесопилки, за которым последовал чуть плесневелый хлебный дух с винокурни Корби. Этот запах виски напомнил ей об отцовской аптеке с ее умопомрачительным букетом из антисептиков, смол, аммиака, мускуса с уксусом, сонной тяжести дробленого зерна, дистиллированных и ароматических эссенций, масел, алкалоидов, засушенных лепестков, свежих духов, старинных флаконов, керосина, соленых, жженых, приторно-сладких, древесных запахов и еще много чего. Но вот чего среди них не было, так это запаха, что мог исходить от полки в задней части магазина с пометкой «Опасные вещества/яды», к которой отец запретил ей приближаться. В те дни, когда мать давала уроки игры на арфе, отец брал Лаванду с собой в аптеку, где она любила играть в «зельеварение», по-детски смешивая разные остатки, извлеченные из аптечной мусорной корзины. Поскольку она была единственным ребенком, компанию в играх ей составляло лишь собственное воображение. «Вот, выпей, папа, тебе станет легче», – улыбалась она отцу, протягивая какое-нибудь из своих «снадобий».

Некоторое время девушка неторопливо шла, думая, как замечательно, что ноздри так много помнят. Потом услышала наверху легкое кряканье уток. На тот величественный крепкий дуб, которым так восхищалась мать, она наткнулась быстро. Невзирая на недоедание, память у Лаванды оставалась хорошей. Образ матери колыхался и дрожал рядом с крепким стволом, словно в старом, мутном зеркале. Девушка затаила дыхание, надеялась и молилась, пока лезла рукой в глубокую полость в стволе и тщательно ее обшаривала. Пусто.

Лаванда вздохнула.

Ничего не ведающая река все так же извивалась. Предположение Лаванды не оправдалось. Девушка отвернулась от дуба. Резиновые сапоги с тремя овечьими носками стали просто неподъемными, и она, набредя на большой древний камень, остановилась и уставилась на реку. Растревоженная поисками – тщетными, если не считать диких яблок в ивовой корзинке, – Лаванда вытерла одно о юбку, села на камень и принялась жевать. Лес немного утешал. Лаванда прислушивалась к журчанию и лепету Мойры, пока свет не изменился и далекие часы не пробили полдень, что было на час позже, чем Лаванда предполагала.

Она поднялась и повернула обратно к дому. Ну, что ж, хоть яблоки нашла. Приготовит их себе и мальчику на ужин. Тушеные дикие яблоки. Веллингтоны стали еще тяжелее, просто колоды какие-то, и Лаванда уже еле волочила ноги. А потом и вовсе споткнулась о корень и упала на землю.

Лаванда потеряла сознание. Долго ли она лежала? Свет изменился. Скорее всего, всего пару секунд, но тени успели удлиниться. Грубые, иззубренные древесные корни тянулись вокруг по земле. Щека горела. Застонав, девушка приняла сидячее положение и прикоснулась к щеке. Пальцы окрасились кровью. Она поранилась. Черт возьми, ну почему у нее никогда нет с собой носового платка. Лаванда провела рукой по земле и схватила опавший лист – заменит платок. Боль пронзила и поясницу, возможно, ушиблась сейчас, а может, перенапряглась еще в саду, нарезая цветы для королевского визита, а падение только усугубило дело.

Лаванда отправилась в лес, очень рассчитывая найти деньги в стволе дерева, но только порезалась и ушиблась. Листик, приложенный к скуле, намок и покраснел. Хотя отец Лаванды был всего лишь аптекарем, а не врачом, она и сама понимала, что рану следует продезинфицировать и зашить. Яблоки рассыпались. Ивовая корзинка лежала опрокинутой в нескольких ярдах. Лаванда с трудом встала на ноги и подняла ее. Собрать рассыпавшиеся яблоки сил уже не было, и, оглушенная падением, она сделала несколько нетвердых шагов.

Шитье никогда не было сильной стороной Лаванды, хотя последнее время, вынужденная шить саше на продажу, она стала лучше управляться с иголкой.

Впрочем, вряд ли такого умения хватит, чтобы самой зашить себе щеку. Оставалось только надеяться, что доктор Миньярд еще у себя кабинете и у него достаточно времени, чтобы ее заштопать. Девушка понятия не имела, чем ему заплатить, но, как старый друг семьи, он мог и на слово поверить. У нее вырвался вздох. Долг вырастет.

Первые шаги у Лаванды вышли неверными: ее шатало. К счастью, рядом никого не было. Лишь неподалеку промелькнул рыжий огонек лисы. Листик, приклеенный к щеке, быстро стал бесполезен. Она уронила его и использовала рукав платья. Багрец крови ярким пятном расцвел на бисквите платья. Хорошо, что не на прекрасном мамином наряде.

Люди таращились, когда Лаванда, спотыкаясь, брела к кабинету врача. Вид у нее был, конечно, словно она с кем-то подралась. Пустая корзина стукалась о бедро. Никто не поинтересовался, что случилось, не предложил помочь. Все молча пялились, как будто старая дева с окровавленным лицом была здесь обычным явлением. Некоторые даже отходили в сторону. И действительно, что они могли сделать? Хотя возница мог бы и предложить подвезти ее.

Боль так сильно пронзила живот и поясницу, что Лаванда на несколько секунд согнулась в три погибели. Потом выпрямилась.

Сворачивая за последний угол перед кабинетом доктора Миньярда, она врезалась в кого-то, кто выходил из-за угла с другой стороны.

Роберт Траут.

Они столкнулись так сильно, что с его головы едва не слетела шляпа. Мужчина отступил назад, извинился и только потом узнал Лаванду.

Лаванда стояла, дрожа, ошеломленная, не в силах произнести ни слова. Он тоже был явно встревожен.

– Боже мой, мисс Фитч, у вас все лицо залито кровью. Что произошло? Вас кто-то ударил? – И Роберт легонько коснулся ее руки, словно пытаясь поддержать.

Лаванда оперлась ладонью о кирпичную стенку, чтобы не упасть.

– Нет-нет, – ответила она. – Я шла по лесу и споткнулась о корень. Рана, скорее всего, не так ужасна, как кажется, хотя мое лицо сейчас настолько шокировало некоторых прохожих, что они с отвращением отвернулись.

– Очень знакомая реакция, – заметил Роберт.

– Мне нужно спешить, мистер Траут. Без медицинской помощи не обойтись.

– Тогда позвольте проводить вас до кабинета врача. Я знаю, где это, видел вывеску. И позабочусь, чтоб вы благополучно добрались туда.

– Нет-нет, прошу вас, не беспокойтесь. Я вполне справляюсь. Да и врач уже недалеко, прямо за углом.

Но Роберт и слышать об этом не хотел. Он нежно, но крепко схватил Лаванду за окровавленный рукав и повел. Доведя девушку до врача, он выразил надежду, что она скоро поправится. А потом добавил, что будет думать о ней и непременно читать духоподъемные и укрепляющие стихи. А кроме того, обязательно попросит Аллегру молиться духам, чтобы те ниспослали исцеляющего света.

Доктор Миньярд был больше потрясен истощенным видом Лаванды, чем ее рассеченной щекой. Они ведь уже несколько месяцев не виделись. В приемной было полно народу, на колене у одной женщины даже заполошно кудахтала курица, без сомнения, в качестве платы. Доктор оглядел приемную. Никто не отдавал Богу душу, ни у кого, похоже, не было явных признаков ни апоплексического удара, ни водянки мозга, никто не охал и не бредил, и даже курица казалась здоровой: ее он огладил по взъерошенным перышкам и велел даме, у которой та сидела на коленях, забрать пташку домой. Для домашней птицы сегодня счастливый день, объяснил доктор, поскольку свой лимит обедов с куриным рагу он уже выбрал. Услышав это, ожидающие захохотали, и смех поднял всем настроение.

Лаванда стояла обессиленная, по-прежнему прикрывая рану рукавом. Даже такая измученная, она чувствовала, как душу согревает нежная любовь к старому другу отца. В волосах у доктора прорезалась седина, живот выпятился, время оставило на лице печать, но он не утратил своей добродушной болтливости. Поговорить Варн Миньярд любил всегда. Итак, после того как Лаванда, дочь его дорогого покойного друга, окровавленная и взлохмаченная, появилась у него в кабинете, после того как доктор окинул взглядом приемную и пошутил о птице, он попросил у ожидающих снисхождения и позволения сначала позаботиться о ней. Узы сочувствия в медицинском кабинете оказались сильнее, чем на улице. Конечно, конечно, пусть истекающая кровью аптекарша идет вперед, заговорили все.

Доктор поторопил Лаванду в смотровую. Она пожаловалась, что забыла кошелек дома, поэтому заплатит позже. Смеясь, Варн Миньярд поставил диагноз «глупая девчонка», добавив:

– Как ты думаешь, Гиппократ приступал к лечению только после того, как пациент предъявит отчет о своем финансовом положении?

Он прочистил и зашил рану на лице Лаванды, заверив ее, что, хоть сейчас она выглядит не лучшим образом, да и через несколько дней еще будет напоминать один из холстов госпожи Тикелл, но шрама, скорее всего, практически не останется. Накладывая на рану повязку, он с грустью вспоминал то время, когда Лаванда только родилась двадцать восемь лет назад, потом «ангельские концерты в саду», которые устраивала ее матушка, ну и, конечно, «смерть дорогого старого друга Роско… надо же, уже год прошел». Новый аптекарь, ворчал Миньярд, пресный, как заварной крем, холодный, как рыба на леднике, и не проявляет особого желания сотрудничать с единственным медиком Бельвиля – с ним. Пациенты говорили, что новый фармацевт даже позволяет себе пренебрежительно отзываться о некоторых рецептах доктора Миньярда, заменяя их собственными. Удостоверившись, что повязка наложена должным образом, доктор заявил, что слишком стар для лекарственных войн и, по его мнению, вряд ли этот новый парень надолго задержится в Бельвиле: его несовместимость с местными жителями просто бросается в глаза. Затем доктор извинился перед Лавандой, что последние месяцы пренебрегал дочкой друга. Покаялся, что давно следовало бы заглянуть в дом на Пиннакл-стрит, посмотреть, как они там с мальчиком поживают. Но, целыми днями принимая пациентов, и в кабинете, и на дому, он к вечеру часто чувствовал себя измотанным донельзя. Кроме того, только у него во всем Бельвиле имелся микроскоп, и все кому не лень бегали к его объективам, сводя бедного доктора с ума.

Лаванда сказала, что понимает, как сильно он занят.

Доктор Миньярд беспокоился, нет ли у нее сотрясения мозга. И посоветовал больше отдыхать, избегать яркого света, есть больше белковой пищи – яиц, рыбы, мяса. Это улучшило бы ее физическое состояние и ускорило бы выздоровление. Ведь у нее, по всей видимости, еще и анемия. Он снова заметил, как сильно девушка истощена. И приказал немедленно слать к нему мальчика, если у нее начнет болеть голова, ухудшится зрение или начнет путаться сознание. А кроме того, посоветовал не работать в саду.

– Вот это, доктор, как раз проще всего. Мой сад пропал ни за грош до самой весны, несостоявшийся визит принца с ним покончил.

– Да. Весьма прискорбно. – И поинтересовался, нет ли у нее еще каких-нибудь травм после падения.

Лаванда сказала, что очень болит живот и спина. Доктор сразу забеспокоился и, поскольку никто в приемной не нуждался в неотложной помощи, решил разобраться и с этой проблемой. Он предположил, что это может быть связано с сильным похудением Лаванды. И девушка тут же пожалела, что пожаловалась. Ей захотелось взять пустую корзинку и пойти домой, прилечь. Она слабо запротестовала, ведь боль была не так уж и сильна. Но доктор настаивал, и вскоре она уже вытянулась на дубовом диагностическом столе. Варн Миньярд был Лаванде как дядя: маленькой качал ее на коленях и всегда присылал подарки на Рождество. До этого дня она обращалась к нему только с пустяками: детские царапины, легкая простуда. Теперь же ей было до крайности неловко, что он, как врач, прощупывает прибором, похожим на холодный утиный клюв, ее седалище. И делает это весьма тщательно. В конце он взял у нее каплю крови, чтобы досконально исследовать под микроскопом.

Миньярд спросил, отчего Лаванда так сильно исхудала. Гордость не позволила ей открыть, что все оставшиеся после отца средства и активы пошли на уплату долгов, а сам доктор либо не знал о всей серьезности ее положения, либо считал эту тему слишком деликатной, чтобы обсуждать. Поэтому девушка отважилась сказать, что слишком много энергии тратила, ухаживая за травами и цветами в саду. Ведь приходилось самой, держа в руках лопату, и грядки возделывать, и сухие побеги обрывать. Регулярные садовые работы, требования сезона, что тут скажешь. А уж как натрудила спину, собирая букеты для злополучного королевского визита, вспомнить страшно.

После осмотра доктор Миньярд удалился в комнату, примыкающую к смотровой. Наверное, там у него микроскоп, предположила Лаванда, чьи нервы с каждой минутой ожидания истрепывались все сильнее. В кабинете было полно чучел: сумрачная оленья голова с пустыми мраморными глазами; застывший на полке тяжелозубый бобр; в медицинской витрине позировал, схваченный на бегу, какой-то зверек покрупнее белки, но не белка. Эти трофеи, без сомнения, достались доктору во время охотничьих вылазок, на которые он ездил с отцом Лаванды и одна из которых для Арло Снука закончилась хромотой. Был там и человеческий скелет ростом с Лаванду, удерживаемый в стоячем положении с помощью деревянного приспособления.

Лаванда ждала.

Ушиб и рана на лице болели.

Она поймала свое отражение в зеркале в дальнем конце комнаты. С повязкой она выглядела так, как будто кто-то бросил ей в лицо снежок и он там прилип. Платье было в пятнах крови, которая, засохнув, теперь вряд ли отстирается.

Доктор Миньярд наконец-то вышел из комнаты с микроскопом. По протяжным вздохам доктора и тому, с каким сокрушенным видом он вынул монокль из глаза и положил на стол, Лаванда поняла, что причину ее телесных болей ему выяснить не удалось. Покатав на ладони пресс-папье в форме желудя, словно это как-то способствовало размышлениям, доктор сказал:

– Твоя девичья хворь, Лаванда, мне совершенно непонятна. Сезонное расстройство желудка исключается, в конце концов, и лето почти закончилось. Признаков истерии не наблюдается вовсе. Есть некоторая меланхолия, возможно, вызванная смертью отца. Ах, бедный Роско, как же я скучаю по нему, как мне не хватает его общества, – сокрушался доктор, откладывая пресс-папье и хватая монокль, который принялся вертеть в пальцах. – Дефицит железа, скорее всего.

Он прописал патоку, но, если неприятные ощущения в области таза не пройдут или Лаванда не перестанет худеть, пусть обязательно приходит снова, хотя он, в отличие от некоторых врачей, не прописывает лауданум[16] всем пациентам подряд, словно простую валериану. Да ведь Лаванда, как дочь аптекаря, и сама наверняка знает какие-нибудь средства от женских недомоганий? Девушка назвала красный биттер[17]. Порошок листьев наперстянки на кончике ножа развести в чайной ложке глицерина. Сырая камфора. Масло болиголова. Сандаловое или ладанное масло. В две унции настойки ревеня добавить поровну эссенции аниса и очищенного мела, щепотку мяты перечной, немного воды.

– Хорошо, – доктор был доволен. – А чтобы рана на лице поскорее зажила?

– Тысячелистник. – Лаванда улыбнулась, несмотря на боль в щеке.

Варн Миньярд усмехнулся в ответ.

– Да. Совсем как Ахилл на поле боя[18].

Лаванда напомнила доктору, что забыла дома кошелек.

В ответ он только махнул рукой.

Девушка понимала, что приемная переполнена, но спросить было крайне необходимо, а более подходящий момент трудно представить.

– Доктор Миньярд, вы проводили много времени с моей матерью, помогали и даже в ее смертный час были рядом.

Он печально кивнул.

– Она когда-нибудь упоминала о подарке, который оставила мне, о некоей сумме денег?

Доктор провел пальцами по волосам, как будто этот жест мог прояснить его мысли.

– Восемнадцать лет, Лаванда, это, конечно, срок для моего стареющего мозга. И у твоей матушки в последние часы жизни сознание уже путалось – видеть это было больно. Да, кое-что говорила. Она очень любила твоего отца, но была сильно обеспокоена его пристрастием к нарядам и всяким финансовым спекуляциям. Амариллис еще до болезни призналась мне, что сделала некоторый запас на случай непредвиденных обстоятельств, чтобы ты не знала нужды. И в этом вопросе была непреклонна. А ближе к концу и вовсе заявила, что не знать ей покоя и за гробом, если ты будешь страдать от лишений. – Он помолчал, взлохмачивая волосы. – Она всегда ставила шляпу или какую-нибудь миску у входа в сад, когда устраивала концерты там, или у дверей гостиной, когда выступала дома или в гостях. Пожертвования были необязательными: твоя мать считала, что музыка должна быть бесплатной и доступной для всех и каждого. Но я видел, как люди кидали деньги в шляпу, наполняли миску. Им нравились ее концерты, и они были благодарны за развлечение. Меня не удивит, если эти пожертвования за годы составили бы солидную сумму. К тому же она еще давала уроки музыки, что было еще одним источником дохода.

Распоротая щека Лаванды пульсировала.

– А она, случайно, не сказала вам, доктор, где оставила эти… запасы?

Варн Миньярд сосредоточенно нахмурился.

– Нет. Но у твоей матери было очень богатое воображение, настоящая артистическая душа, так что я бы ничего не исключал.

Некоторое время они сидели молча. Внезапно доктор вспомнил.

– Мне вот только пришло в голову. Она ведь не отдавала доход от концертов твоему отцу, поскольку, несмотря на всю привязанность к Роско, не могла быть уверена, что если оставить ему на хранение предназначенные тебе деньги, то они не испарятся, не растворятся в пространстве, учитывая его… пристрастия.

Из приемной слышалась какофония – кашель, сопение, чих, перешептывания.

– Ладно, доктор Миньярд, я и так отняла у вас слишком много времени, – поблагодарила Лаванда. – Спасибо, что заштопали меня и поведали о последних словах моей матери.

– Если бы ты только могла послать ей телеграмму, Лаванда, и спросить, где она спрятала предназначенный тебе подарок. А теперь помни: больше отдыхать. И прикладывать тысячелистник к скуле. И сообщи мне, если боли в животе и спине не пройдут или усилятся.

С тем Лаванда и ушла. Едва не забыв корзинку, впрочем, совершенно пустую.

Арло Снук был дома. Лаванду встретил замечательный запах рыбы, жарящейся в травах. Когда она поставила корзинку в прихожей, до нее донесся звонкий свист мальчика.

– Хей-хо, Венди, я здесь! – хотя и так было понятно, где он.

Она вдруг поняла, как сильно проголодалась, и нетвердой походкой зашла в кухню. Увидев ее забинтованное лицо, Арло чуть не выронил лопатку. Его глаза вспыхнули тревогой.

– Ты ранена. И на платье у тебя кровь, – простонал он.

Лаванда рассказала о происшествии в лесу, и мальчик ринулся в бой. Заварил чашку мятного чая и выискал в кладовой печенье. Девушка опустилась на стул за кухонным столом и снова сказала Арло, что с ней все будет в порядке – ей просто понадобилось умение доктора обращаться с иголкой.