Читать книгу Предчувствие - - Страница 3

2011–2014

ОРДЕР

Не по средствам,

но непосредственна и единственна,

как весеннее равноденствие.

Всё, что есть о тебе – всё здесь оно.

Перелистывай, как-нибудь сидя между рельсами.

Между кризами, между лезвиями, болезнями.

Не погибнем, так покутим.

Между тысячами артистов – мы не железные,

мы – причисленные к святым.

Бог боится за нас двоих,

а за человечество соболезнует

нам же в письмах агентства ИТАР-ТАСС.

Всегда с одним послесловием в окончании:

Вы имеете право любить и хранить молчание.

Всё остальное будет использовано против вас.

(2011)

МОРСКОЕ

Это летит от меня к тебе на огромной скорости,

как по проложенному метро между двух сердец.

Как поцелуй, из нутра в нутро, полуночным поездом

по бесконечной двойной сплошной серебристых рельс.

А мы всё ходим вокруг да около, пьём да щуримся.

А мы всё спорим, как будто бог – не один из нас.

Но когда море пробьёт нам лодку, волнуясь раз,

мы все замрём в интересных позах и злых предчувствиях.

Сегодня пои со мной! Поджигай эту тишь салютами!

Завяжи нас с тобой покрепче узлом морским.

У всех, кто в жизни хоть раз услышал: Я не люблю тебя,

над расколовшейся головою зажегся нимб.

Вот так сидим мы, и алкоголь вперемешку с ладаном,

на крыше каменного высокого маяка.

А мир стоит, окружённый тёмной морской прохладой.

И наши нимбы суда увидят издалека.

(2012)

ПОЕЗД 27

Выходить курить на какой-то станции. Холод ластится под бока.

Так по-старинному зажигаются два мерцающих огонька.

Ведь он стоит тут минут пятнадцать для успевающих до ларька.

Я буду старшим. Но не теряйся. Я не смогу без тебя никак.

Мы будем мчаться в полночном августе, пить шампанское из зрачков.

И проводница заулыбается от печальных твоих стихов.

Нам кто-то в лица подсыпал порох. Нам не взорваться бы к чёрту всем.

А проводницы – им вечно сорок. Нам вечно двадцать. И двадцать семь.

В своём купе мы забудем сроки, забудем годы и путь назад.

Если захочешь схлестнуться в покер, возьми колоду гадальных карт.

Если захочешь остаться вместе без агрессивного «насовсем» —

В кармане гривны. Их вечно двести. Нам вечно двадцать. И двадцать семь.

Так продолжается до рассвета. И мы влюблённые в пух и прах.

Под нами тянутся километры. Нас килотонны несут в руках.

Несут и высадят утром нежным туда, где солнце течёт, как ром.

Где мы проснёмся на побережье. Где мы проснёмся и оживём.

(2012)

КАК ВАСИЛЬЕВ

Бессчётной ночью по клетке-кухне метраж прощупывать.

Ты ослепила, теперь и выглуши, обессиль меня.

Не то что строчки, я даже буквы не посвящу тебе:

я в этом смысле предусмотрительнее Васильева.

Все, кто просились с тобой уснуть, бесконечно-многие

себе с улыбками по могиле глубокой вырыли.

Я чёрной псиной с бельмом в глазу на твоей дороге

возьму и встану посередине: попробуй, вырули.

Нет, я не псих, не влюблён, не вздёрнут на братской вешалке.

Мне просто надо куда-то деться после двенадцати.

Мне за такие стихи по морде бы дать подсвечником

или на заднем дворе советском на стенку впачкаться.

Да и без этого шестиструнным гитарным лезвием

разрежу мир пополам, и трещиной в сердце узкою

может забуду тебя внезапно и безболезненно,

творя в какой-нибудь милой женщине революцию.

(2013)

ТРОЕТОЧИЕ

В том кино, где орали в рацию: «Бой не равен»,

был герой, что всегда оказывался не ранен.

Нам давно пора убираться с этих окраин.

Капля крови на договор, а взамен – билеты.

Марафон во имя рекорда, но не атлета.

Смотри, кому-то на старте выстрелом пистолета

назначен финиш. Так постигается скорость света.

Только не плакать, только бежать и молчать об этом.

Больше не видеть холодных кадров телеэкрана.

В губах у диктора лопнет шов, раскроется рана.

Заговорит, и вылетят стёкла, и треснет рама.

Храни спокойствие, как сенсэй девятого дана,

когда вокруг тебя гаснет свет и поёт сопрано.

Храни спокойствие. Keep in touch и прочее-прочее.

Не вопрошай эту ночь: «На что ты оставил, Отче?»

На самом финише улыбнёшься, узрев воочию,

как стих, захлёбываясь, сужается в троеточие.

Где в центре – Бог, а мы от него по правую-левую,

покидаем порт четырёх углов тетрадного белого.

(2014)

ВЕРА ВО ЧТО-НИБУДЬ

Окраина города. Пейзаж скомкан и угловат.

Пятилетняя дочь за матерью вторит мат.

Троллейбус идёт по кругу, но, говорят,

за пределами круга – новый огромный круг.

Человек, проходящий мимо – тебе не друг.

Сосед, бывалый полковник, уже старея,

завидев прогноз, командует батарее.

Зима заставляет пятиться, пить, сутулиться.

Так ощущаешь не одиночество, но скорее

уединение, замерзая на тёмной улице

в ожидании колесницы, как Иванов.

Так пустота в тебе трансформируется в любовь.

Когда надежды не существует уже как вида,

когда надежда – в упадке зрения контролёра,

когда надежда – в одной таблетке нимесулида.

Не рассчитав поворотный крен, упавшая Лола

целует тающий лёд, как лён Христова подола:

Не оставляй меня, сбереги меня, сбереги до

весны, рассвета, одна минута, подай мне руку.

Смотри, холодный мой, двадцать лет я бегу по кругу.

Так помоги разорвать караты кольца порочного.

Я – поломавшая обе лапы борзая гончая.

В глаза мне смотрит двумя стволами ружьё охотничье.

Пока летит, догоняя, пуля сквозь атмосферу —

я впереди бесконечно вижу продольный путь.

Нам от любви, завершившей круг, остаётся вера.

Вера в осечку, вера во что-нибудь.

(2014)

УЛИЦА САВУШКИНА

Ночью, в спальном районе Питера,

на улице лётчика-истребителя,

в квадратном окне, во мраке за грязной шторой,

вдали от редактора, спикера, кредитора

творилась литература.

Шептали слова, шептались местные жители,

зигзагом на обороте, строкой в куплете.

Любовь – это в сути тайный, кровосмесительный

заговор, двое против всего на свете.

И в горле горчила смесь кислорода, голоса

да бархатной пыли взгляда, живого, пьяного.

И слов их сплетением грелась теперь планета.

И капля свечи звездой холодного космоса

потухшей – твердела в кончике безымянного,

снижаясь по Кельвину, Цельсию, Фаренгейту.

(2014)

НИЧЬЯ

Погоня окончена.

С компромиссами нынче туго.

Ты подобен бездомной крысе, загнанной в угол.

Впрочем, глупо бояться зверя большого роста.

Его ждёт под розовым мясом чёрная оспа.

Рост не важен.

Не важен вес и пошив костюма.

Просто гибнут сначала все пассажиры трюма.

В остальном – выходит ничья. Бесконечность круга.

Бог прощает, не отличая вас друг от друга.

(2014)

ЭСКИЗЫ

Это не мы, а только эскизы. Не мы, а только

эскизы. Ладонь ребёнка, линия жизни.

Это не я и не ты. Безгрешен

наш путь, бескровен, не предрешён.

Как расстояние меж мольбертом и занесённым

карандашом.

Это не я и не ты. Всего лишь пока внутри

конверта – письмо без слова. Письмо в конверте.

Здесь вокруг так много хорошего, посмотри:

одна любовь, сплошная любовь – и немножко смерти.

Душа – суть камень, что в море просится

под приливом.

Только камень на берегу над сырым песком.

Если камень и темнота – становишься рифом.

Если камень и свет – становишься маяком.

Но пока выбор не сделан, море как хочет вертит.

Вся жизнь, как долгое предисловие, антреприза.

Одна любовь. Сплошная любовь. И немножко смерти.

Ещё не мы, а только эскизы, только эскизы.

(2014)

СИМВОЛ ВЕРЫ

Ты веришь в меня, будто в Сочи, ты видишь воочию

символ удачи.

Пижон безупречен и чёртов, под сердце как в сангрию

ввинченный штопор.

Когда я приду к тебе ночью, приду к тебе ночью один

и заплачу,

прижмись, дай почувствовать чётным, почувствовать

равным количество рёбер.

Количество боли, количество тёмного рома —

количество смерти.

Пиратская бухта на сером Балтийском заливе.

Количество жизни – едва ли заметно, количество

строчек в конверте.

Гитара настроена криво, и гости фальшивят.

Ты думаешь, я как в разведке, как в долгом плену без

конца и предела

молчу – но я просто пытаюсь не сдохнуть в начале.

Я чёрная пешка на клетке (напомни войну, что не

начата белой).

А тех, кто стоит со мной рядом, съедают с костями.

Но ты в меня веришь. И веришь, что видишь воочию

символ удачи.

Я буду писать тебе снова, покуда ты дышишь.

Когда я приду к тебе ночью, приду к тебе ночью один

и заплачу —

найди подходящее слово из тысячи тысяч.

В тебе всё смешалось: и мать, и отец, и единственный

друг-команданте,

и любовь, за которую грех не поднять револьвера.

Мы стоим на вокзале, вокруг Петербург, и глаза вопрошают: «Куда ты?»

Символ веры моей, символ веры моей, символ веры.

(2014)