Читать книгу Предчувствие - - Страница 4

2015–2017

ПЯТНАДЦАТЫЙ

Пятнадцатый год имеет зелёный цвет.

Кому-то с оттенком хаки, кому-то – нет.

В маленьких спаленках по ночам остаются заперты

дети с гуашью, доказывающие Альберта.

В глазах у детей – Вселенная в нужном срезе.

Там, где дуло – глагол, стволы – у лесных деревьев.

Полторы сотни лет взрывается Бетельгейзе.

Ровно столько же мы киваем им, не поверив.

Самое время благодарить друг друга, ведь ты

и я, как гуашь и бумага, небесполезны.

Наши дети рисуют зелёным такие цветы,

какими потом подавятся ружей чёрные бездны.

Так пятнадцатый год оживляет нас изнутри.

На обугленном пастбище стебельком прорастает vita.

Пустоты больше нет. Вот звезда, вот её орбита

в тридцать три остывающих литеры алфавита.

Вот Москва, Вашингтон, Тбилиси, Кабул, Багдад.

Словно зная врождённую заповедь «будь готов»,

наши дети разучивают названия городов.

(2015)

LEGIO IX

Ночь в Британии безгранична. Короче – дни.

Нам приказано перерезать их как собак.

А написано: заключить договор с людьми.

Просто Рим – это значит мир, генерал. Ведь так?

То ли нимбом, а то ли раной горит рассвет.

Посмотрите на этот лес, генерал. Он ждёт.

Там они на своих знамёнах рисуют смерть,

и она, будто мать, им песню в тиши поёт.

Посмотрите на этот лес, генерал. Сперва

предлагали им сдаться. Всадник ушёл один,

а вернулся с копьём. В копье – его голова

отрицательно перекладывала в латынь.

Только им не понять, что Рим не ведом никем.

Им не виделось, как сириец бежал от пса,

как семнадцатый день подряд горел Карфаген.

Мы обрушим на эти головы небеса.

И сгорит эта чаща, сгинет народ-простак.

Будут стены и мрамор. Выборы и закон.

Просто Рим – это значит мир, генерал. Ведь так?

Шлите в лагерь. И поднимайте весь легион.

(2015)

ТЫСЯЧИ МАЛЕНЬКИХ РЫБ

И не бойся,

под рябью шаткой играй, как в детстве.

Не потонешь, ныряя. Жабр не ранит лезвие.

Плавников не подправит финка рыболовецкая.

А всего лишь придёт октябрь и край, как следствие.

Да кивнёт Посейдон, за краем тебя приветствуя.

Никогда ничего не бойся. Ни шторма грозного,

ни крюка в камышах, ни сетки, ни рта безмозглого.

Океаны вмещай в суженье зрачка бесслёзного,

выплывай на поверхность – там на закате розово,

там вода твоя – манна, падает с неба звёздного.

Там вода твоя – пар да снег, да роса на скомканной

ночью кем-то траве, там стебли деревьев тонкие.

Плавниками греби и рушься на камни ломкие.

Осознай, как земли касаются перепонками.

Не фильтруя, вдыхай, вдыхай, создавая лёгкие.

Создавая себе артерию, вену, правило

до конца отрицать, что время навечно замерло.

Доказательно биться третьей сердечной камерой.

Выбирайся наверх, согрейся под тёплым солнцем.

Покрывайся бронёй ли, перьями, гладью ворса.

Или сдохни у края берега – но не бойся.

(2015)

КРОЛИК

Требовать света. Отчаянно и упорно брать на себя вину.

Верить в людей, встречающих на платформе

в пять пятьдесят одну.

Греть их теплом заветного и родного

дома, что ты поджёг.

Первое слово, правило и основа:

кролик – это прыжок.

Белый, как лист. Исчезнувший в глубине ли,

в омуте ли, вдали.

Беглой Алисой лезешь на край постели,

комнаты и Земли.

Сбитые ноги – в кровь и никак иначе.

Доктор, игла, стежок.

Здесь на пороге кролика нет, а значит:

кролик – это прыжок.

Здесь на вершине выбор осадит плечи.

С кроликом или нет?

Время – алхимик. Видимо, сумасшедший.

Золото в чёрный мет.

Медлить не стоит. Шанс умереть не стоя

в жизни один на всех.

Шагом в пустое, шаркнув босой стопою,

страх превращаешь в смех.

Тонет в полёте мир, который не знал нас.

В омуте тонет, как

точка. Выходит, мы – это вероятность

собственного прыжка.

Веруя в это, мы обретаем нечто.

Право или мечту

требовать света, требовать, бесконечно

падая в темноту.

(2015)

ОРИГАМИ

(монолог в ослепительно ярком)

К чёрту Ричардов-сердцем-львиных, Альбертов-вечных.

К чёрту бронзовых, с белым мрамором под ногами.

К чёрту всех, про кого: «у этого то-то вышло».

На меня гляди, как на главного из увечных.

Чтоб сложиться на ринг журавликом оригами,

с меня хватит и одного апперкота в дышло.

Поместился бы целиком на твоей ладони.

Замахал бы крылами клетчатыми, бумажными.

Только б этого в небесах никто не заметил.

Культом силы ведомый маленького не тронет?

Нагасаки со мною выстоит?

И не спрашивай.

От Нагасаки останется только пепел.

Как отличить трагедию от статистики?

Каждому из мальцов на уроке памятка.

Цифра, иероглиф, ядерная атака.

Тысячи тысяч клетчатых белых листиков

в тысячи тысяч сложенные журавликов -

ей всё равно, где мрамор, а где бумага.

К чёрту Ричардов бронзовых, к чёрту Альбертов.

Мир беспомощно машет крылышком белым.

Мир – это символ. Те, кто им дорожит,

прячутся в доме. Думают, что там заперто.

Мы ничего, ничего им не сможем сделать.

Мир – это страх за тех, кто остался жить.

Мир – это шелест шин. Кодировка «триста»,

с верой просимая, позже – факт биографии.

Мир – это все мужчины без стоп и кистей.

Мир – это синь под бабкиной катарактой.

Мир – это суть не дело, а перекуры.

Мир – это часом раньше, на час вперёд.

Мир – это колыбель, где маленький фюрер.

Мир – это мать, качающая её.

Мир – это миф. Журавль в руках. Оправа

розовых снов исхудавших от лучевой.

Мир – это мы, не способные вдарить с правой.

Мир – это миг среди адовой прорвы войн.

Мир – это ямы, памятники, кресты.

Мир – это я и ты.

(2015)

THERE THERE

Я там, где на одном из миллионов

балконов, ты сидишь, один из тысяч,

и дышишь табаком одной из сотен,

к субботе наконец освободившись.

Я там, где ты со мной играешь в прятки,

не помня имена, но помня лица.

Я чудом оказавшийся в десятке

всех тех, кого, должно быть, единицы.

Я там, где ты отдёргиваешь шторы

и видишь пейзаж вокруг, тот самый.

И море за окном, такое море,

какое мы придумываем сами.

Я там, где джаз. A истина – в шнуровке

на кедах или в литре совиньона.

Был август, и посыпались хрущёвки

на серый цвет, простившийся с зелёным.

Но я остался там. Я – в каждом скромном

влюблённом юноше, я – в каждой божьей дочке.

Я тот ребёнок, что ты прячешь под дипломом

в большом шкафу, тебе доставшемся в рассрочку.

Я – тот, о ком забыл ты. Я – твой лучший

и твой последний шанс, я – та смешная

история друзьям на кухне душной,

которую ты плёл, присочиняя

всё новые подробности сюжета.

Потом вино мешалось с голосами.

И было лето сплошь во всём, такое лето,

какое мы придумываем сами.

И что страдать теперь, что новым песням верить —

одно и то же всё. Любовь не терпит прайса.

Я буду там, за выходной железной дверью.

Мы ещё можем прыгнуть в поезд.

Собирайся.

(2015)

БОГ ТИПОВЫХ ПОСТРОЕК

В комнате жили двое. Дальше подробно:

третий бывал тогда, когда двое врозь.

Бог типовых построек, глядящий в окна,

с детства их знал. И видел их всех насквозь.

Бог типовых построек встречал рассветы,

колким казалось солнце и детской – ложь.

Вскоре, когда второй повстречался с третьим,

в комнате стало трое людей. И нож.

Трое людей и нож. Безвыходных трое.

Дальше никто прощать никого не стал.

Трое людей и бог типовых построек,

спрятанный в рукоять и тугую сталь.

Третий упал, а первый кричал, пытаясь

с горла всю правду с корнем, как из земли.

Горло осталось целым. Правда осталась.

Второму назвали номер и увели.

Первый стоял раскроенный, но не сталью.

Правдой своей разломанный, что графит.

Правда была и комнатой, и подвальной

жижей, и грязной крышей, откуда вид.

Первый сидел, лежал, напивался, плакал,

брил себя наголо, бил зеркала, скулил.

Правда была дорогой в туман без знака.

Лестница вниз всегда лишена перил.

Горло болело, сохло. Такая жажда

собственной выпить крови. Врачи, стекло.

В комнате было холодно. Но однажды

бог типовых построек включил тепло.

Может, впервые бог типовых построек

весел лицом хрущёвок и прочим всем.

В комнате жили трое. Другие трое.

Третий из них – ребёнок ещё совсем.

Дальше весна и лето. Но осень взмокла

горлом асфальта, кашлем из-под подошв.

– Мама, там кто-то есть, он нам смотрит в окна.

– Спи, сынок. Это кажется. Это дождь.

Бог типовых построек творил белила.

Город стоял, седеющий, что старик.

В комнате жили трое. И их хранила

горькая правда, сдерживающая крик.

(2016)

ОКРАИНЫ РИМА

Наше время настало. За цифры ловить теоремы.

Простодушна секунда, достойна и правильна prima.

Мальчик Рем засыпал на волчице. И виделось Рему,

как грядущие люди возводят окраины Рима.

Наше время – сейчас. Эта радость – наверно, слепая.

И пускай, благодарность не надобно прятать

от «Grazie».

Мальчик Ромул, прижавшийся к брату, смотрел, засыпая,

как пускают летать поезда до окраинных станций.

Здесь бывают как люди-цветы, так и люди-проценты.

Здесь гуляя, таращатся. Или спешат до чекпойнта.

Мы стоим, и над нами латиницы люминисцентны.

И под нами гудящие линии высоковольтны.

Я прошу у тебя, будто Ромул у Рема, прощенья

за грядущую славу империи, мудрость сената.

Наше время закончится. Радость и преданность щенья —

непредельны, как вечно растущего города карта.

Наше время настало. Любить – будто мать или брата.

Отличать – как победу от знамени, рану от грима.

Мы стоим здесь вдвоём, а за нами – окраины Рима.

(2016)

СТРАНА ЧУДЕС

В городе чёрт-те платных стоматологий,

иссиня-круглосуточных магазинов

слово переплетает асфальт и ноги,

письменность мажет в суффиксах, а не в стилях.

В-бороду-одичавшие бандерлоги,

искоса глядя, просят купить посменно:

розы, не подходящие недотроге,

жидкости, недостойные джентльмена.

Кто-то, опять избавившись от тревоги,

ходит по рассыпающейся дороге,

розовой истончающейся дороге.

Высади меня, Господи, на измену.

Сколько мне здесь тереться военнопленно,

звать тебя, будто висельник – адвоката,

голосом из рождественского молебна

сваливаться в фортиссимо и стаккато?

Занавес поднимается. Всюду люди,

лето и спазм окраин – битком трамваи.

Саспенса нет. И катарсиса не будет.

Это – не казнь, а сраный ситком. Бывает.

Гостья садится сбоку. Похожа речью,

цветом волос, но, даже если забуду —

косвенный признак бога в любой из женщин —

мелкий засос, доставшийся от Иуды.

Смысл такой беседы – часы быстрее.

В травле часов нет равных породе хаски.

Снизу стучат соседи по батарее.

Кажется, SOS. У аскера просит аскер.

Два или три стоят перед тем нулём?

Время искать своих на остаток взрослый,

свадеб, кредитов. Дайте ж перенальём.

И перепереналить не забудем после.

Милые други. Время, как место – шлак.

Романтику непросторно, но хуже клерку.

Спасибо Стране Чудес за кеторолак

и барышень

тех, которые любят сверху.

(2016)

КРЫМ

Когда дело будет не в ветреном «свой – не свой»,

не в обдумывании маршрутов и обходных,

и не в верхней, избави господи, боковой,

и не в детях, такое чувство, всегда одних,

и не в жадных аборигенах, и не в хамле,

что торгует дыханьем ночью и тенью – днём,

наливаешь стакан портвейна и s’il vous plaît —

ты приехал на юг. Но дело, увы, не в нём.

Вон, сидят, не стесняясь «Примы» и наготы.

Вон, по-детски расхохотавшись, бегут к воде.

Понимаешь ли, просто Крым – он такой как ты.

Он как зеркало – возвращает тебя тебе.

Ты приехал на юг. Ты съел целый воз в присест.

Ты поспал, опьянел, стал мил и немножко рыж.

Ты хотел посмотреть на звёзды – и звёзды есть.

Ты читал, что из этой пыли ты состоишь.

И стоишь, и стоишь – пылинкой на нём, большом

полуострове, что пылинкой лежит на ней —

той, что прячется, как пылинка, под капюшон

той пылинки, что освещает нам время дней.

Так постигнув незрячесть, бросив очки и трость,

ты вернёшься домой счастливый, полуслепой.

Видишь в памяти полуостров? Он – пыль. Он прост.

Он общается на одном языке с тобой.

(2016)

БЕСПИЛОТНИК

После всех наших скотских опусов, святотатств,

богохульств, экстремизмов, кнопок на школьных стульях,

после всех образцов жестокости просто так —

кто-то любит нас, плечи жилистые ссутулив.

Кто-то всё равно, всё равно, несмотря ни на,

каждый час нам помножил в тысячу б: Отче, дай им.

Только мы ведь не портим форм, не теряем сна.

Даже насморком, чёрт, хроническим не страдаем.

Самолёту красот не видно из-под крыла.

Но с земли самолёт красивее раз так в десять.

В моём доме давно побиты все зеркала.

Мне хотелось твои молитвы уравновесить.

Приравнять их к нулю, поскольку и сам такой.

Ты пойми, пустоте не нужен ни бог, ни плотник.

Так наивный ребёнок небу машет рукой,

где над ним беззаветно кружится беспилотник.

(2016)

ПРЕКРАСНЫЕ ПРИНЦЫ

Прекрасные принцы падали с белых коней на дно

грязной ямы серотонинового синдрома (читай: печали).

Каждый раз им казался цокольным левел, но

постоянно случалось так, что снизу стучали.

Оторвать своё веко под от того, что над -

непростая задача, миссия цвета нации.

Человек человеку – герцог Франц Фердинанд,

не спеша подходящий к выстреловой дистанции.

Ах откройте, откройте, откройте глаза газет,

мониторов, сестёр, соседей, солдат и судей.

Алфавиты теряют голос на «я» и «зет»,

оставляя простор для деятельности, по сути.

Но безжалостен Принцип, пагубен шаг назад.

Небесам не услышать жалоб «аванс» и «насморк».

Так прекрасные принцы падали б в их глазах,

звонко падали б в их глазах, разбиваясь насмерть.

(2016)

ВСЁ

Шаг влево, шаг вправо, попытка к бегству.

Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?

Меня вынесли на руках из горящего дома ещё

младенцем

солдаты-подростки, призванные под Грозный.

Я смотрел на обёртки жвачек, в глаза маме

да в окошко с видом на зоопарк и тёмные дали.

Мой отец продавал за границу целыми поездами

лес. Заводили дела, потом оправдали.

Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?

Я в детстве узнал, что Курск – подводная лодка.

Что боль называют Бесланом или Норд-Остом.

Боль, a не город. Не мюзикл на Дубровке.

Куда я пойду отсюда, где белым хлебом

под маслом и сахаром бабушки внуков – досыта?

Где с крыши панельки глядя на город и небо,

в шестнадцать воображал себя сыном Господа?

Ни шагу влево, ни шагу вправо. Полный покой.

Все равны череде будильников и закатов.

Это я стоял на Болотной. Не помню, с какой

стороны – дубинок или плакатов.

Это я, уличаемый в графомании и распитии

там-то того-то, не видящий разницы между

«здравствуйте» и «салам», —

это я подпевал Рамазановой на Закрытии:

«Мы разбегаемся, мир разбивается пополам».

Это я говорил, что верить в людей не поздно.

Даже если бежишь, под подошвами колесо.

Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?

Я смотрю, как ты спишь. Смотрю, как ты спишь —

и всё.

(2017)

УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Случайная чья-то утренняя звезда

молчит, ожидая. Кутается в плечо.

Качается в перламутровых проводах,

не ведает края улицы. И ещё

не держит обид на всех ослеплённых ей,

упавших в асфальт свечением витража.

Такой вот и ты – стоишь у её дверей,

приняв вертикаль, ничем уже не дрожа.

На вдохе зажав в некрепкой руке листок

бумаги – шагнёшь, как будто борясь с горой.

Мне только бы посмотреть на неё разок.

Останется от двоих по одной второй.

Сорвись, удивись, обрадуйся – но осиль:

незначимы впредь купюры и паспорта.

Из тысяч других развязок, что ты просил,

назначена эта. В сути она проста:

на выходе из парадной ты рухнешь в пыль,

когда тебя встретит утренняя звезда,

случайная чья-то утренняя звезда.

(2017)

РАДИЙ

Познай, что потом, потом, когда отсвистят

все пули, и все полки отойдут назад —

останутся: твой покой, твой солнечный сад,

мой сдавленно-долгий стон, мой полураспад.

Не бойся меня, открой для миров мой свет.

Я твой талисман. Я бог, которого нет.

Смотри на меня, с зари до зари смотри.

Умри за меня, Мария Кюри, умри.

(2017)