Читать книгу Предчувствие - - Страница 6

2018–2019

БЕЗДНА

Ты пришёл сюда рвами, ямами, чёрт-те-многими.

Ты пришёл сюда грязно-розовыми дорогами.

Скорым швом успокой артерию, крепче жгут.

Хорошо это или нет, но теперь ты тут.

На последнем краю-пороге у чёрной пропасти

ты наводишь уют в неоновой тёплой крепости.

Чьи-то бледные руки в голоде по покорности,

за спиной обоюдно сводятся, словно крестятся.

И сверкает звезда рождественская, и заново

привыкаешь дышать под местными атмосферами.

В тебя вглядывается бездна левиафанова.

Но считай её интересы закономерными.

(2018)

ВОДА ИОРДАНА

Каждый четверг на обыденной кухне из крана течёт

вода

Иордана, который не переплыть тебе никогда.

Каждая твоя пятница – что страстная,

с ударением не на первый, и это значит,

что любая из этих стен – Стена Плача.

Буду честен: меня колотит, когда кто-то

вдруг умывает при тебе руки в манер Пилата.

Твоё пришествие для мира – это суббота.

Иными словами – завтра ему никуда не надо.

Воскресенье случится, это предсказано сценаристом.

Критики на премьере фильма будут неправы.

Вода станет полом или сухим игристым

в бокале, в руке отпущенного Вараввы.

Где имеющий власть казнить тебя или миловать?

Только свет бесконечный, гвозди, рыбачьи снасти.

Только шепчешь молитвой, вновь собираясь с силами:

нет у тебя надо мной никакой власти,

нет у тебя надо мной никакой власти.

(2018)

МИСИМА

Не пробитый борт, не морская качка.

Всего лишь цифры банковских карт.

На меня орёт бумажная пачка.

Сулит зависимость, рак, инфаркт.

Да только что мне до той зависимости.

Опасность всюду, мы в ней зажаты.

Я достаю из штанов, как из виселицы

паспорт невежливому сержанту.

И дальше, хоть ласковым ямбом выстели,

хоть медленным хинди спившегося приблуды.

Я помню, однажды меня отпиздили,

смертельно обидев жившего во мне Будду.

С тех пор каждый шорох звучит отчётливей.

Все лишние фразы, взгляды, пейзаж окраин.

Так лучше однажды услышать: чё ты, блядь?

чем тысячу раз представлять себя самураем.

Ни язв от цинги, ни сокровищ на дальнем острове.

Всё врёшь об отчаяньи, ссоришься с отражением.

Писатель Мисима закончил, взявшись за острое

пёрышко чаячье, солнечное, волшебное.

Так и я выхожу на причал, креплю паруса на реи,

не желая быть режиссёром квартирной драмы.

У меня за спиной, комбат-огонь-батарея,

один за другим горят Золотые храмы.

Писатель Мисима спит, обнимая лезвие.

Пусть снится ему искристый морской закат.

Бескрайняя синь, мерцающие созвездия —

рассыпавшиеся цифры банковских карт.

(2018)

ДО ЖДИ

Она сказала: «У нас дожди».

Сказала с другой

стороны того эллипсоида под ногой.

«У нас дожди», – сказала она,

в промокшей руке сжимая трубку, сказала на

другом языке.

По людной улице, мимо курток других и луж

шагала, в сущности не боясь за другую тушь,

другие имя, валюту, двери, постель, метраж -

всего, что взял другой архитектор на карандаш.

Во тьме от спутника отлетели, как ни смотри,

все девять звуков. Я рад был верить в последних три.

Я рад был слышать последних три и молчать, смотря

как «жди» по капелькам разбивается о моря,

как «жди» по капелькам, сердцу просится: «Утоли» —

и сотням нищих сердец бескровных, что здесь легли —

на восьми тысячах долгих вёрстах моей земли.

На пересохший язык – познавшая высоту

слеза-росинка (переливается на свету).

Мы сами – разница между «жить» и «иметь в виду».

Она сказала: «У нас дожди»». Я ответил: «Жду».

(2018)

УГОЛЬКИ

Мы здесь не навечно. Под солнцем, под топором,

под скоростью, под хардкор набираем ход.

Этот винно-сердечно-звёздно-морской синдром,

что нас гонит на побережья который год,

не пройдёт, не лечи – лети, передай другим

с поцелуем или со словом, или ещё

с чем-нибудь, не боясь узнать пустоты руки

подающего, не волнуясь на этот счёт.

Ведь мы здесь не навечно. Выгорим и исчезнем.

Хоть обнять тебя можно? – грешник святого

спрашивает.

Жертва винно-сердечно-звёздно-морской болезни —

я пьян, влюблён, знаменит, и меня подташнивает

от всего, что не ты – и этот убогий факт

не имеет ни диагностики, ни лечения.

Позови меня, я откликнусь на What the fuck?

или менее идиотское выражение.

Там и встретимся. Пусть слепого ведёт хромой

по песку побережья к самой последней букве

алфавита – к себе. Ведёт, как к себе домой

после винно-сердечно-звёздно-морской прогулки.

Все стихи о любви глупы, как сизифов труд.

И решай теперь, ты Сизиф будешь или камень.

Как бы ни было, рассчитаемся как-нибудь.

Знаешь, каплями там, песчинками, угольками.

(2018)

РОСПИСЬ

Иголочкой чёрную роспись на тебе вышить.

Мокрые розги о тебя высушить.

Это боженька тебя создал,

из пыли собрал по образу пазл, в гнёздах

космических тебя выкормил тьмой стылой,

чтобы только меня любила.

То ли с сонных озёр в тебя слёзы набрал горстью,

то ли северным воздухом окатил, будто взгляд —

гостью,

то ли скалами острыми серыми отесал тонко,

чтобы только меня любила, меня только.

Чтобы даже когда тебя заберут, залапают

всеми щупальцами-словами едва знакомые,

вот и что они понимают, родная, мало ли,

каждый раб себе сам выдумывает искомое —

чтобы даже тогда, в проклятой грязи по горло, день ото

дня,

ты любила бесповоротно только меня.

Чтобы даже когда всю стаю своих берсерков

спустит боженька на блестящие мегаполисы,

когда от вокзальных часов часовая стрелка,

отгниёт, и все корпорации обанкротятся,

когда ядерная лихая завоет ржаво,

сарказм выражая понятию сверхдержава,

вынося водород из воды и душу из тела —

чтоб не я и не ты, но только любовь твоя уцелела.

От создания до последнего часа, танца,

вдоха, взгляда, прикосновения, ренессанса,

капли крови, слезы, из капельницы лекарства,

до палаты, до немоты, до иконостаса,

и за ними – в нирвану, в космос ли, в рай ли, в ад —

только любовь твоя дальше сможет существовать.

По нерасчерченной пустоте дрейфовать долго,

и словно в зеркало там смотреться в глаза бога.

Я так желаю, но пока эта секунда тянется

затяжная, как перед первым глотком Шабли,

только меня люби, как поэта и как мерзавца,

только меня люби.

(2018)

ЦЕДРА

Эта станция крайняя жёлтая. В курсе, до центра

как добраться? Езжай по прямой, не гляди на

платформы.

Так сердца порастают тяжёлой грейпфрутовой цедрой.

Я остался бы там, в этом доме, отлитом по форме

и с разлитым вином по стаканам, по полу на кухне —

преврати в него воду, себя преврати в человека

и войди в этот дом, ведь однажды он всё-таки рухнет,

уронив всю бетонную тяжесть на нижнее веко.

Так в итоге я стану спокоен. В пространстве

разрушенном —

пыль большого сверхмощного взрыва взамен пустоты.

Там со мной будут самые добрые, самые лучшие.

И ещё один – точно такой же как ты,

но не ты.

(2019)

ТРАМВАИ

Существуют такие проспекты, где много неба.

Как правило, они сильно удалены от центра,

светлы, широки и названы в честь убийц.

Великих убийц, но всё же убийц, но всё же

мы здесь не затем, чтоб что-либо осуждать.

Сегодня мы здесь затем, чтобы наблюдать,

как по тем широким проспектам, где много неба

ходят трамваи – лязгающие, медленные.

Странные медленные трамваи,

везущие пожилых уставших людей.

Эти люди немногочисленны, молчаливы.

У окошек сидят на жёрдочках, будто птички,

чьи осыпавшиеся перья, хрупкие клювы

не нуждаются больше в плановом техосмотре.

Чьи изношенные, затёртые жизнью мысли

не содержат больше в себе ни одной претензии,

ни одной, пусть даже малейшей шероховатости.

Они просто сидят и смотрят на те проспекты,

на те проспекты, на те проспекты, где много неба,

такого неба, куда везут их эти трамваи,

такие странные, без водителя, без конечной.

(2019)

ПРОПОВЕДЬ

Боль твоя – пёс на страже твоих дверей.

Ты здесь барон и узник.

Сбегай. Держи.

Шёпот колёс, вращающихся быстрей,

где-то меж рёбер, узеньких, как ножи.

Боль твоя – танец пьяных бессвязных чувств.

Капелька крови на чистоту белья.

Любое страдание начинается с «я хочу».

Всякая проповедь – исповедь.

И моя.

(2019)

БРАТ

В России всё близкое часто путают с дальним.

Брат ты мне или нет, брат? Брат ты мне или нет?

Меня просили не становиться сентиментальным.

Меня учили просто стоять и ловить момент.

Парадоксально себя вести: если кто осудит —

тысячекратно вернуть, треклято, сполна, вполне.

И ждать, и ждать справедливости, понимая – её не

будет.

Брат ты мне или нет, брат? Брат ли ты мне?

Дразни меня тайнами – частно, по переписке.

Пусть мчится хрустальное сердце в такси полночном.

В России всё дальнее часто путают с близким

и близким не очень, и дальним не очень, впрочем.

Мы взяли билеты в театр, не взяв обратные.

Билеты на поезд, сжарив вокзалы в пепел.

Приходит мой брат. Он спрашивает: «Ты брат мне?»

Брат не спросил бы. Но брат бы и не ответил.

(2019)

МОЛИТВА

Бежал и бежал, дыхание не берёг.

Снижал болевой порог.

От лакомого ножа до нательных строк.

Весна – не порок, истерика – не порок.

Закончится всё в постели да поперёк.

Ты знал это наперёд.

Был плох, да не сдох. Усвоил то как урок.

Бескровно сошёл с кривых скоростных дорог.

Голодная простынь, выдох на потолок.

Холодный межзвёздный выдох на потолок.

Вот бог, вот порог. Вот пыль и её пророк.

Малиновый рот. Молитва наоборот.

(2019)

ЛЮТО

Люто время что ни станет – то бывало и лютей.

Мой отец в Афганистане убивал живых людей.

Что ни даль – то дальше дали. Боже, выйти бы

в проём.

Я кидал, меня кидали. Что ж, простите, ё-моё.

К схожим нервам меня тянет, рвёт неровно по струне.

Нож у первого в кармане, у второго нож в спине.

Выплюнь приторную кашу, режь, давай стране угля.

Повторится всё, как раньше: треш, угар и сукабля.

Город, город над обрывом триста лет в обед бухой.

Вторит, врёт, что так и было, чисто слепленной

строкой.

Дело гиблое, но крепко в шкуру вклеенный стою.

Береги от меня девку, дуру бледную свою.

Защищай меня в начале и подгадывай момент.

Я прощал, меня прощали. Но бывало, что и нет.

Ноября синеет кожа, прячусь – ищет по следам.

Завязал со всем, с чем можно к двадцати восьми годам.

Он придёт, поймает в кадр, как в кино – играй и ной.

Мой бескровный брат ноябрь, страшный, злой,

очередной.

Только что ни время люто, что ни даль, что ни семья —

ничего не абсолютно, всё закончится – и я зная эту

аксиому, обучусь её ценить:

перетянет по живому рану чувственная нить.

Шаг и шорох – скалься, осень. Славься, стук

сердечных бед.

Я большой, мне двадцать восемь – я иду к тебе, к тебе.

(2019)

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО В ЕВРОПУ

1.

Это письмо в Берлин, Варшаву и Будапешт,

или бог-ещё-разбери-куда.

Из самых глубин кристально-чёрного сердца.

Это письмо состоит из жалости и надежд,

как в пляжной тиши песчаные города:

касаясь волны, как принца и килогерца,

вдруг сыпятся оземь, в золото и дзогчен.

Пусть тот, кто не понял слова, шагнёт назад.

Ведь это письмо здесь может и низачем,

но точно не чтобы что-либо доказать.

2.

Гулять по Европе, плавно и налегке,

с какой-нибудь белой, голой рукой в руке,

с какой-нибудь там сгоревшей звездой в кармане,

с какой-нибудь панной (мне же сойдёт и пани),