Читать книгу Рябина - - Страница 3

Они шли вдоль берега, удаляясь от пляшущего пламени костра и громких песен, погружаясь в густую, пахнущую мятой и речной сыростью темноту. Луна, выбравшись из-за облачной гряды, пролила на землю свой холодный, серебристый свет, который чертил на воде дрожащую дорожку, а стволы старых ив и ольх превращал в причудливых, застывших в молчании стражей их тайны. Здесь, вдали от чужих глаз, мир казался другим – первозданным и чистым, наполненным тихими, едва уловимыми звуками: шелестом листвы, тихим плеском рыбы в темной воде да стрекотом неугомонного сверчка в прибрежных травах. Алексей вел Варвару за руку, и это простое прикосновение было для них сейчас важнее и интимнее любого поцелуя; оно было их якорем в этом огромном, зыбком ночном мире, молчаливой клятвой и признанием.

Они остановились у старой, раскидистой ивы, чьи плакучие ветви спускались до самой воды, образуя подобие уединенного, укромного шатра. Алексей отпустил ее руку, но продолжал стоять так близко, что чувствовал тепло ее дыхания. Он видел, как в полумраке блестят ее глаза, как трепещет на груди простая нитка бус, и сердце его билось так сильно и гулко, что, казалось, этот стук был слышен на всю округу. Он, привыкший к прямоте и простым словам, сейчас не находил их, чувствуя, как все привычные, заготовленные фразы рассыпаются в прах перед величием этого мгновения.

– Я давно хотел тебе сказать, Варя, – начал он наконец, и голос его, обычно такой уверенный, сейчас дрогнул. – С того самого дня на покосе… Как увидел тебя с ковшом, так и покой потерял. Все из рук валится, все мысли только о тебе.

Варвара молчала, опустив голову так низко, что он видел лишь ее темную макушку и кончик тяжелой косы. Но он видел, как напряглись ее плечи и как она с силой сцепила пальцы, и это молчание было красноречивее любых ответов.

– Смеются надо мной уже мужики, – продолжал он с горькой усмешкой. – Говорят, старостин сын совсем одурел, ходит, как в воду опущенный. А я и вправду как опущенный… в омут твоих глаз. И не выплыть мне из него, да и не хочу я.

Он замолчал, подбирая самые главные, самые важные слова, которые должны были решить не только эту ночь, но и всю его дальнейшую жизнь. Он сделал глубокий вдох, набравшись смелости, как набираются ее перед прыжком в ледяную воду.

– Варвара, – сказал он твердо и серьезно, заглядывая ей в лицо и заставляя ее поднять на него свой влажный, сияющий взгляд. – Я человек простой, говорить красиво не обучен. Скажу как есть. Люба ты мне. Больше жизни люба. Нет мне без тебя ни радости, ни дороги. Как страда кончится, как хлеб в закрома ссыплем, так я к отцу твоему сватов зашлю. Ты… – он на миг замялся, словно испугавшись возможного отказа, – ты пойдешь за меня, Варя?

В этой ночной тишине, нарушаемой лишь плеском реки, его вопрос прозвучал как клятва. Варвара не ответила сразу. Она медленно подняла руку и осторожно коснулась его щеки. Ее пальцы были холодными и чуть дрожали, но это прикосновение было таким нежным, таким полным доверия и невысказанной любви, что у Алексея перехватило дыхание. Она не проронила ни слова, лишь глаза ее, огромные и темные в лунном свете, сказали ему все. В них плескалось такое безграничное, такое чистое счастье, что, казалось, оно само светилось изнутри, затмевая холодный свет луны. Она коротко кивнула, и по ее щеке скатилась одинокая слеза, сверкнув на мгновение, как упавшая с неба звезда.

Алексей осторожно, почти благоговейно, притянул ее к себе. Она доверчиво прижалась к его широкой груди, и он обнял ее, чувствуя, как под его ладонью трепетно бьется ее сердце. Он утыкался лицом в ее волосы, пахнущие травами, ветром и чем-то неуловимо родным, и в этот миг он был абсолютно, безгранично счастлив. Ему казалось, что он держит в руках не просто девушку, а весь мир, всю свою судьбу, все свое будущее. И это будущее виделось ему ясным, простым и прекрасным, как эта купальская ночь.

Они стояли так долго, потеряв счет времени, и молчание их было наполнено до краев той нежностью и тем взаимопониманием, которое приходит лишь раз в жизни. Далеко, у костра, все еще слышались обрывки песен и смех, но этот мир праздника и людей казался им теперь далеким и чужим. У них был свой мир – здесь, под плакучей ивой, у темной речной воды.

– Мне пора, – наконец прошептала Варвара, отстраняясь. – Матушка хватится.

– Я провожу, – так же шепотом ответил он.

Они пошли обратно, но уже не той дорогой, что вела к костру, а дальней тропинкой, через луг, к самой околице. Они шли, не держась за руки, соблюдая деревенские приличия даже здесь, в ночной тиши, но чувствовали друг друга на расстоянии, словно между ними была натянута невидимая, упругая нить. У самой калитки ее дома они остановились.

– До завтра, Алексей, – сказала она, и в голосе ее звучала улыбка.

– До завтра, Варя, – ответил он, и ему хотелось добавить "моя Варя", но он сдержался, отложив эти слова до того дня, когда сможет сказать их перед всем миром.

Она скользнула в калитку и исчезла в темноте двора. Алексей еще долго стоял, глядя на темные окна ее избы, вдыхая ночной воздух, который теперь, казалось, навсегда пропитался ароматом ее волос. Возвращаясь домой, он не чувствовал под ногами земли. Душа его пела, и ему хотелось кричать на всю деревню о своем счастье. Но он молчал, бережно храня свою тайну, еще не зная, что счастье, подобно ночному цветку, бывает хрупким и недолговечным, и что чем ярче оно горит, тем легче его погасить первому же порыву злого, завистливого ветра.