Читать книгу Рябина - - Страница 4

Тайное счастье, обретенное в купальскую ночь, изменило их обоих. Алексей, всегда суровый и немногословный, стал мягче, и порой, в разгар работы, мужики с удивлением замечали на его лице внезапную, беспричинную улыбку, которую он тут же спешил согнать, нахмурив брови. Он стал еще усерднее в работе, словно торопился приблизить конец страды, тот заветный день после Покрова, когда он сможет прийти в дом мельника уже не тайком, а открыто, с поклоном и честным словом. Варвара же, напротив, будто еще глубже ушла в свою тихую, сосредоточенную молчаливость, но эта была уже не робость, а та особая, наполненная внутренним светом задумчивость, какая бывает у невесты, мысленно шьющей свое приданое. Их любовь, невидимая для посторонних, жила в едва уловимых знаках: в том, как он оставлял для нее на меже пучок самых спелых лесных ягод, или в том, как она, проходя мимо, "случайно" роняла платок, чтобы он мог поднять его и на долю секунды коснуться ее пальцев.

Но в каждой деревне, как в каждом темном лесу, есть свои хищники, и в каждом тихом омуте – свои подводные течения. И если любовь Алексея и Варвары была чистым, светлым родником, то рядом с ним уже давно бил другой ключ – мутный и ядовитый. Имя ему было Аграфена, или, как звали ее в деревне за бойкий нрав и крепкую стать, Груша. Черноглазая, румяная, быстрая на слово и на дело, она считалась завидной невестой, да и сама себя таковой почитала. И давно уже, с самой юности, она положила глаз на Алексея, сына старосты, видя в нем не просто ладного парня, а выгодную партию, путь к тому, чтобы стать первой хозяйкой на селе. Она всячески пыталась привлечь его внимание: на посиделках пела громче всех, в хороводе кружилась ближе всех к нему, на сенокосе старалась работать рядом, то и дело бросая на него жгучие, многообещающие взгляды.

Но Алексей, ценивший в людях тишину и стать, а не крикливую бойкость, оставался к ее уловкам глух и слеп. Он был с ней вежлив, как и со всеми, но холоден, и эта холодность ранила самолюбие Груши куда сильнее, чем открытая вражда. А с недавних пор, ее острый, наметанный глаз стал замечать то, что было скрыто от других: те самые мимолетные взгляды между Алексеем и "мельниковой тихоней", те самые случайные встречи у колодца. И в ее душе, где уязвленная гордость уже смешалась с женской обидой, начала закипать черная, густая, как деготь, злоба. Она пока молчала, выжидая, копя обиды, словно змея, копящая яд для смертельного укуса.

Однажды, на воскресной службе в церкви, этот скрытый конфликт прорвался наружу. После службы народ, как водится, не расходился, толпился на паперти, обмениваясь новостями. Алексей, стоя рядом с отцом, увидел, как из дверей церкви вышла Варвара с матерью. Взгляды их встретились поверх голов, и в этом взгляде было столько тепла и нежности, что у него сладко защемило сердце. И этот взгляд перехватила стоявшая неподалеку Груша.

– Гляди-ка, – громко, чтобы слышали все вокруг, проговорила она, обращаясь к подруге, но глядя в сторону Варвары. – Некоторые у нас и в храме Божьем амуры крутят. Скромницы… Только и знают, что глазками стрелять да женихов чужих из семей уводить.

Слова ее, брошенные с ядовитой усмешкой, ударили по напряженной тишине, как брошенный в воду камень. Несколько женщин обернулись, с любопытством глядя то на вспыхнувшую до корней волос Варвару, то на помрачневшего Алексея. Мать Варвары, женщина тихая, но гордая, крепче сжала руку дочери и, не удостоив обидчицу взглядом, повела ее прочь.

Алексей почувствовал, как к лицу прилила кровь. Оскорбили не просто его, оскорбили ее, его будущую жену, и сделали это прилюдно, грязно, исподтишка. Он шагнул вперед, прямо к Груше, и глаза его потемнели от гнева.

– Ты бы, Аграфена, язык свой попридержала, – проговорил он тихо, но с такой ледяной угрозой, что у той мурашки пробежали по спине. – Длинен он у тебя, как помело, да метет не в ту сторону. Еще раз услышу от тебя худое слово про Варвару Игнатну – пеняй на себя. Поняла?

Он стоял, нависнув над ней, высокий, могучий в своем праведном гневе, и Груша, на миг оробев, отступила на шаг. Но страх быстро сменился новой волной унижения и ненависти. Он, ее Алексей, за которого она готова была пойти на все, публично, при всей деревне, заступился за эту мымру, пригрозил ей, Аграфене! Этого она простить не могла.

– А что я такого сказала? – взвизгнула она, обретая дар речи. – Правду сказала! Что ж ты, старостин сын, за ведьму заступаешься? Она ж тебя приворожила, опоила зельем! Все видят, а ты ослеп!

– Замолчи! – рявкнул Алексей так, что даже старики на завалинке вздрогнули.

Он резко развернулся и пошел прочь, не желая продолжать этот базарный скандал. Но он уже совершил ошибку. Заступившись за Варвару, он не только не защитил ее, но, наоборот, открыто для всей деревни обозначил их связь, превратив тайну в предмет для сплетен. Он дал в руки Груше то, чего ей так не хватало – подтверждение. Теперь ее злоба имела под собой реальную почву, а ее месть – конкретную цель.

Она смотрела ему вслед, и в ее черных, сузившихся глазах не было ни слез, ни обиды – лишь холодная, расчетливая ярость. Она проиграла этот бой, но не войну. И она поклялась себе, что еще заставит их обоих – и его, гордеца, и ее, тихоню, – заплатить за это унижение. Заплатить так горько, что их хваленое счастье покажется им страшным сном. Она еще не знала, как именно это сделает, но была уверена: случай представится. Нужно было только ждать. И этот случай уже приближался к деревне по пыльной летней дороге.