Читать книгу Городские легенды для взрослых - - Страница 3

Зал был невелик и кругл, словно ротонда. В центре стояло несколько тяжёлых столов с зелёными абажурами настольных ламп, отбрасывающих мягкие, тёплые круги света. Стены от пола до потолка были заняты полками, и на них стояли не книги в привычном понимании, а странные томы разного размера и толщины. Они были переплетены не в картон, а в кожу, бархат, грубый холст, иногда в дерево. На корешках не было названий – только имена, даты, а иногда просто одно-единственное слово.

Воздух здесь был иным – не пыльным, а прохладным и чистым, с едва уловимыми нотами, которые он не мог опознать: то пахло грозой, то морозным утром, то остывающим самоваром.

Его взгляд, скользя по полкам, замер. Сердце сделало в груди громкий, неуверенный удар, словно споткнулось. Он прочёл: «Антон В.» Целый сектор был отведён ему. Рука сама потянулась к тонкому тому в тёмно-синем бархате, на ощупь прохладному и невероятно мягкому. На корешке стояла дата: «17 лет. Июль».

Он сел за ближайший стол, грубый, дубовый, и открыл книгу. Бумага была плотной, желтоватой, а буквы – будто не напечатаны, а выведены пером, чернила которых в некоторых местах чуть расплылись.

«…воздух был густой, как сироп, от запаха скошенной травы и нагретой за день асфальтовой дороги. В горле першило от сладкой газировки, выпитой залпом. Свитер Маши был колючим, и от него пахло яблоками и чем-то незнакомым, душистым – духами её старшей сестры. Мы сидели на качелях на старом школьном дворе, и её нога, в потёртом кеде, отталкивалась от земли, раскачивая нас. Скрип цепей был единственным звуком в наступающих сумерках. Она говорила что-то о поступлении в институт, а я не слушал, я смотрел, как тень её длинных ресниц ложится на щёку, и думал, что сердце сейчас не выдержит, выпрыгнет из груди и останется лежать у её ног, маленькое и трепещущее. Это была не просто симпатия. Это было ощущение полёта, предвкушение целой жизни, которая вот-вот начнётся, острое и сладкое, как укол, и одновременно мучительный страх, что всё это закончится…»

Антон ахнул. Он не просто прочитал это. Он почувствовал. Колючий свитер на своей собственной коже. Тот самый, забытый на двадцать лет, запах духов. Глухую, бешеную дрожь в груди, похожую на панику и восторг одновременно. Восторг. Настоящий, оглушительный, первобытный восторг от того, что этот человек, эта девушка с ямочками на щеках, существует в одном с тобой мире и сидит сейчас рядом, доверяя тебе свою тяжесть на скрипящих качелях.

Слеза, горячая и неожиданная, скатилась по его щеке и упала на страницу. Чернила чуть расплылись. Он давно не плакал. Давно вообще ничего не чувствовал так остро. Он жадно перевернул страницу.

«…и тогда я взял её за руку. Ладонь была маленькой, влажной от волнения и прохлады вечера. Она вздрогнула, но не отдернула. Мы просто сидели так, пока совсем не стемнело, и не зажглись первые звёзды, и я думал, что, наверное, это и есть счастье – когда боишься пошевелиться, чтобы не спугнуть…»

Он сидел, не двигаясь, с книгой в руках, позволив волне нахлынувших ощущений поглотить себя целиком. Это был не просто слабый отголосок памяти. Это было полное погружение. Он был там. Семинадцатилетним. Напуганным и счастливым.

Следующие несколько часов пролетели как один миг. Он находил том за томом, как археолог, откапывающий собственное «я».

«Гордость. 16 лет. Сентябрь» – переплёт из грубой кожи, словно от старого портфеля. История о том, как он получил пятёрку по физике, которую зубрил всю ночь, и отец, всегда скупой на похвалу, молча, уже в дверях, потрепал его по волосам. И Антон снова ощутил ту смесь дикого облегчения, детского триумфа и странного ощущения взрослости, будто его приняли в какой-то закрытый клуб.

«Трепет. 8 лет. Декабрь» – том в мягком картоне, как обложка старой детской книги. Он снова забирался с ногами на потрёпанный диван в гостиной, когда за окном рано темнело, и вьюга завывала в трубах. Он читал «Хоббита», и от описания Голлума ему становилось жутко, и он боялся от звука ветра за окном, но это был сладкий, уютный страх, неотъемлемая часть волшебства, творившегося на страницах.

«Безмятежность. 12 лет. Август» – лёгкий, почти невесомый фолиант в льняном переплёте. Он лежал в гамаке на даче, чувствуя, как прохладная ткань сетки отпечатывается на его спине. Жара, стрекот кузнечиков, вкус кислой антоновки на языке и абсолютная, вселенская пустота в голове. Он не думал об уроках, о родителях, о будущем. Он просто был. Частью этого лета, этого солнца, этого яблочного запаха.

Каждая книга была порталом. Краски в тех воспоминаниях были ярче, звуки – чётче, эмоции – объёмнее и чище, чем в его собственной, выцветшей и подкорректированной временем памяти. Он пил из этого источника, как умирающий от жажды.