Читать книгу Белая месса - - Страница 4

Январь 2025 г.

Видение рассеялось мгновенно. Не осталось ни теплого бриза, ни соленого вкуса на губах, ни бирюзовой глади океана. Вместо них – сухой, прохладный воздух зала Консерватории, пахнущий лаком и пылью.

Перед ней был не белый рояль-призрак на песке, а массивный «Стейнвей» цвета воронова крыла. Его полированная поверхность холодно отражала люминесцентные лампы на потолке.

Она сидела на жестком табурете, и поза ее была уже иной – собранной, чуть скованной. Ее светлые, длинные волосы, которые в грезах развевались на ветру, были теперь стянуты в небрежный хвост, открывая чистый овал лица и тонкую шею. На ней были простые джинсы и темная рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими тонкие, напряженные запястья. Пальцы, только что парившие над клавишами в порыве вдохновения, теперь замерли, прижатые к холодному дереву. А в звенящей тишине зала, нарушаемой лишь отзвуком собственной игры, повис резкий, диссонирующий звук – сухие, отрывистые хлопки ладоней. Они доносились с последнего ряда, где в полумраке сидел Иван Петрович Романовский, преподаватель кафедры фортепиано Санкт-Петербургской консерватории.

– Стоп-стоп-стоп. Это не Скрябин, а какая-то попса.

Он на секунду замолчал.

– Саундтрек… к фильму.

Он пошел по центральному проходу к роялю. Ему было около сорока. Одет он был демократично: черные брюки, белая рубашка с засученными рукавами. Он не смотрел на пианистку, его взгляд был прикован к роялю.

– Ноты – все на месте. Динамика – в рамках приличий. А где музыка, Луиза? Куда она подевалась? Я слышу пальцы, слышу педаль. Но я не слышу тебя.

Луиза посмотрела ему в глаза.

– Я следую всем указаниям. Все штрихи, все темпы…

– Ты следуешь инструкции по сборке шкафа.

Голос Романовского стал тихим и язвительным.

– Скрябин – не инструкция. Он – взрыв. Бунт. Ты понимаешь, что он хотел сказать этим пассажем? Это не просто быстрые ноты. Это – трагедия. Стремительность. Сердцебиение.

Романовский подошел к роялю, сел на соседний стул рядом с ней.

– Сыграй мне сейчас не ноту. Сыграй мне цвет. Ярко-красный. Алый. Как пожар за окном.

Луиза посмотрела на него, растерянная.

– Я…я не знаю, как это сыграть.

– Вот именно! Ты не знаешь. А они – знают. Те, кто поедет в Гроссето. Для них это – язык. Они на нем говорят, ругаются, признаются в любви. А ты… ты заученно здороваешься на чужом языке. И все сразу видят фальшь.

Иван Петрович встал, начал медленно ходить по сцене.

– Знаешь, в чем разница между хорошим пианистом и артистом? Хороший пианист садится за рояль, чтобы сыграть. Артист – чтобы прожить. Прожить три минуты чужой жизни так, как будто это его собственная. Где твои три минуты жизни? Я их не вижу.

– А что, если моя жизнь не такая ярко-красная? Что, если она серая? И я играю так, как чувствую.

Ее голос сорвался, в нем прорвалась обида. Романовский остановился, посмотрел на нее с внезапным интересом.

– Вот. Первая искра. Первая не просто фраза из учебника. Серость? Отлично! Играй серость! Играй тоску питерского января! Играй этот пронизывающий ветер и слякоть! Но сыграй это так, чтобы зритель задрожал от холода! Преврати недостаток в силу! Но не прячься за правильность, как за ширму!

Он снова подошел к ней, его тон изменился, стал почти конфиденциальным.

– Мне плевать на гениев, Луиза. Гении – это скучно. Они просто получают то, что им дано от рождения. Мне интересны бойцы. Те, кто выгрызает свою музыку зубами, когтями, потом и кровью. Покажи мне, что ты – боец.

Он отступил на шаг, и его лицо снова стало строгим.

– У тебя неделя. Не на то, чтобы найти ярко-красный цвет. Найди свой. Но найди его. Стараться мало. Конкурс в Гроссето – это не экзамен для старательных, это поле битвы для лучших. Из Москвы, из Парижа, из Пекина везут гениев. А ты играешь так, будто вчера села за инструмент. У тебя есть неделя, чтобы найти в себе если не гения, то артиста. Иначе я лично позвоню в оргкомитет и сниму тебя с конкурса. Я не хочу позориться и позорить консерваторию.

Луиза ничего не ответила. Посмотрела на клавиши, но взгляд ее изменился – в нем уже не только страх, но и вызов, и капля недоумения. Она медленно, почти нехотя, кивнула. Собрала ноты, взяла сумку и быстро вышла из зала.