Читать книгу ПТСР. Pt. 2 - - Страница 2

Утро пришло незаметно, минуя ночь.

Я проснулся на диване, все еще в ботинках, с чувством, будто не спал вовсе.

Мои ноги не хотели отдыхать, они хотели куда-то идти.

Нужно проверить комнату, пересчитать патроны.

Так, стоп.

Надо принять пищу.

Действительно, нужно принимать пищу.

Армия убирает все лишние слова, которые так мешают пониманию действия.

Надо произвести приём пищи.

Выполняем.

Тело болело, как после долгого марша, а в голове гудело, словно кто-то включил старую рацию на полную громкость, но вместо голосов – только шум помех.

Я сел, потирая виски, и посмотрел на окно.

Дождь прекратился, но небо оставалось серым, как бетонная стена, за которой прячется враг.

Несмотря на вчерашний дождь, день снова обещал быть серым.

Так всё быстро меняется.

Я знал, что должен встать, сделать что-то необычное, нарушить правила – заварить кофе, умыться, может быть, даже выйти на улицу.

Но я должен выбрать порядок своих действий, без которого всё становится опасно.

В зеркало смотрел человек, с которым ещё предстоит познакомиться.

Я включил воду, плеснул холодом в лицо, но это не помогло.

Вода стекала по щекам, и вдруг я почувствовал, как она становится горячей, почти обжигающей.

Но холод по-прежнему обжигал мне лицо.

Я зажмурился, сжимая края раковины, и повторял себе: «Это не настоящее. Это не настоящее». Но запах не уходил. Он въедался в кожу, в легкие, и я снова оказался там, на коленях, в грязи…

Я открыл глаза. Вода была чистой. Зеркало показывало только мое лицо, бледное, с темными кругами под глазами. Я его где-то видел.

Стены давили, шепот голосов, что я слышал вчера, все еще звенел где-то на краю сознания.

Я помнил, что они говорили, и понимал, что они придут еще. Я буду не один. Я быстро это понял. Ладно, чего сидеть в одиночестве?

Мне нужно было выйти, вдохнуть воздух, увидеть людей, напомнить себе о чем-то, о чем я не помню.

Я надел старую куртку, ту, что висела в шкафу еще до моего отъезда, и вышел на улицу. Она была в одном месте порвана, из-за чего я тогда перестал её носить.

Вот и я, смешной, конечно.

Утренний город был серым, как и небо над ним.

Люди спешили по делам, машины гудели, где-то вдали сирена скорой помощи разрезала тишину.

Я шел по знакомому тротуару, где раньше бегал, опаздывая на метро, стараясь не смотреть в лица прохожих.

Лица меня пугают, я хочу обратно домой.

Стоп, не глупи. Иди вперед.

Я не знал, кого искал, но я искал.

Поиск – чтобы не утонуть в реальности.

Зашел в небольшую кофейню на углу, просто потому, что она была по пути.

Запах свежесваренного кофе, звон ложек о чашки, приглушенные разговоры – все это казалось таким далеким, таким чужим, но я надеялся, что оно поможет мне заземлиться.

Я заказал черный кофе, без сахара, как привык, другого я и не помнил.

Официантка что-то сказала и удалилась, но я ничего не расслышал.

Я кивнул, не поднимая глаз, боясь, что она увидит в них то, что я пытаюсь скрыть.

Кофе вернул меня к жизни, ненадолго.

И вдруг раздался хлопок.

Громкий, резкий, как выстрел.

Я вздрогнул, едва не опрокинув чашку. Мое тело среагировало раньше, чем разум: я пригнулся, руки инстинктивно потянулись к поясу.

Сердце заколотилось так, что я почувствовал, как кровь стучит в висках.

Я оглянулся, ожидая увидеть дым, крики, хаос, но вместо этого заметил, что это всего лишь хлопнула дверь на кухне кофейни.

Официантка извинилась, улыбнувшись, а несколько посетителей посмотрели на меня с легким недоумением.

Я заставил себя выпрямиться, чувствуя, как пот выступает на лбу, но внутри все еще бушевал шторм.

Этот звук, этот чертов хлопок.

Я сжал чашку так сильно, что пальцы побелели, и попытался дышать глубже.

Но каждый вдох был как глоток дыма.

Мир вокруг начал расплываться, как картина, на которую пролили воду.

Стены кофейни искривлялись, превращаясь в брустверы окопов. Столы и стулья исчезали, а на их месте возникали мешки с песком, за которыми мы прятались. Люди, сидящие рядом, превратились в фигуры в форме, с оружием в руках, их лица были скрыты под касками, но я знал, кто они. Но почему у них нет оружия?

Это были мои ребята, но имена…

Я зажмурился, пытаясь отогнать это видение, но оно не уходило.

Я чувствовал, как воздух становится тяжелым, как будто я снова в бункере, где кислорода почти не осталось. Мои руки дрожали, кофе пролился на стол, но я не замечал этого.

И вдруг я почувствовал, что кто-то коснулся моего плеча, хотя никто не прикасался ко мне.

Официантка остановилась рядом.

Я пробормотал что-то невнятное, вроде «да, все нормально», но знал, что она не поверила. Да и как она могла? Я сам себе не верил.

На улице было холодно, ветер бил в лицо, но я не чувствовал облегчения. Хлопок двери все еще звенел в ушах, как эхо взрыва.

Я шел быстро, не разбирая дороги, просто чтобы двигаться, чтобы не стоять на месте, где воспоминания могли догнать меня.

Но они догоняли. Они всегда догоняют.

Я ускорил шаг, почти побежал, но они не отставали. Они были частью меня, как шрамы, как боль, которую нельзя вырезать.

Я остановился у какого-то сквера, тяжело дыша, и прислонился к дереву.

Мир вокруг снова стал реальным – машины, люди, шум города. Но внутри меня все еще бушевал бой. Первый крик внутри, первый приступ, который я не смог контролировать…

Я понял, что это не просто воспоминания.

Во мне кто-то поселился.

Выгнать его? Или подружиться?

Я не знал, как с этим бороться.

Я не знал, можно ли вообще бороться.

Но я знал, что если не найду способ, этот крик внутри разорвет меня на части.

Я стоял там, вцепившись в кору дерева, как в спасательный круг, и смотрел на прохожих.

Они шли, смеялись, разговаривали по телефону, как будто ничего не произошло. Я завидовал им.

Их счастью, тому, что они всего не знают.

Завидовал их неведению, их спокойствию. Как они могут не слышать этот крик, который разрывает меня изнутри?

Я опустился на скамейку, чувствуя, как силы покидают меня.

Мой разум все еще был на грани, все еще ждал следующего хлопка, следующего звука, который вернет меня туда, где я потерял все.

Я смотрел на свои руки – они дрожали, как листья на ветру. И я понял, что это только начало. Что таких приступов будет больше. Что каждый день будет как минное поле, где один неверный шаг – и я снова в аду. Но я также понял, что не могу просто сдаться. Не сейчас. Не после всего, через что я прошел. Я должен найти способ житься с этим криком внутри. Или хотя бы выжить.

Солнце пробилось сквозь тучи, но его свет не грел. Я сидел на скамейке, глядя на пустую улицу, и чувствовал, как тени снова сгущаются вокруг. Они ждали. Они всегда ждут.

Я сидел на скамейке, и казалось, будто время остановилось. Мир вокруг продолжал двигаться – машины, голоса, ветер, – но до меня всё это доносилось сквозь толстое, невидимое стекло. Я был внутри аквариума, из которого выкачали воду, и я задыхался в пустоте.

Мне нужен был воздух. Я задыхался.

Солнце, наконец, пробилось сквозь серую пелену туч, осветило мокрый асфальт, заиграло в лужах. Оно дарило надежду, то, чего не хватало, не хватает.

Но его лучи были холодными. Они не грели кожу, не несли того утешения, которое я помнил.

Я помнил, каким бывает солнце – горячим, щедрым, пахнущим нагретой пылью и тополиным пухом. А это было просто источником света, как яркая лампочка в бездушной комнате.

Всё стало другим.

Я поднял руку, поймал луч.

Пальцы остались холодными. Раньше я мог так сидеть часами, чувствуя, как тепло проникает в кости, растворяет усталость, наполняет спокойствием. Теперь эта простая, детская радость была для меня недосягаема. Я смотрел на свою руку и думал: это та же самая рука. Та же кожа, те же вены, те же шрамы. Но она принадлежит другому человеку. Тому, кто остался там, по ту сторону.

Кто ты?

Мне нужно было двигаться. Сидеть на месте было опасно, на месте всегда опасно, ничего не изменилось. Всё по-прежнему, а это давало мне шанс.

Парк манил к себе, махал издалека ветками. Того самого, где когда-то гулял с собакой, встречался с друзьями, и с теми, не помню, кто был со мной тогда.

Парк был тем местом, где я когда-то чувствовал себя частью этого города, частью этой жизни. Теперь он казался чужим и подозрительно тихим.

Тишина кричала. Снова.

Та же асфальтовая дорожка, петляющая между старыми кленами, те же покосившиеся скамейки, та же детская площадка с ржавыми качелями.

Но для меня всё это было как декорация к чужому спектаклю. Я смотрел на качели и не видел веселья.

Я видел лишь металл, который может гореть.

Снова сел на скамейку – я быстро начал уставать.

Раньше здесь пахло свежескошенной травой и землей после дождя.

Теперь – ничего, кроме легкой пыли и запаха влажной гнили от осенних листьев. Еще одна простая радость, украденная у меня. Мир стал плоским, черно-белым, лишенным вкуса и запаха.

Мимо пробежал молодой парень в наушниках. Он улыбался чему-то своему, его лицо было беззаботным. Я проследил за ним взглядом и поймал себя на мысли, что испытываю к нему не злость, а какое-то странное, почти отеческое сожаление. «Беги, беги, пока можешь, – подумал я. – Не знаешь ты, как хрупок твой смех. Как легко он может превратиться в хрип».

И тут я понял самую страшную вещь.

Война не просто забрала у меня покой. Она поселила во мне того, кто никогда не успокоится. И я не знал, как с ним договориться. Как сказать ему: «Успокойся. Всё кончено». Он бы мне не поверил. Потому что для него ничего не кончилось. Для него это лишь затишье.

Я закрыл глаза, пытаясь силой воли вернуть себе хоть кусочек прошлого. Вспомнить, каково это – просто сидеть в парке и ни о чем не думать. Ни о хлопках, ни о тенях за спиной, ни о крике, который замер где-то в глубине горла, так и не сумев вырваться наружу.

Но вместо этого я услышал тишину. Ту самую, звенящую тишину, которая бывает перед бурей. Она была громче любого шума. Она давила на уши, на виски, на сознание. И в этой тишине я почувствовал самое главное одиночество. Одиночество человека, который вернулся домой, но дома больше нет. Потому что дом – это не стены и не крыша. Дом – это ощущение. Ощущение безопасности, принадлежности, покоя. А у меня его не было.

Ощущения стали острыми.

Я открыл глаза. Мир не изменился.

Закрываю глаза – мне страшно. Где выход?

Солнце всё так же холодно светило, дети всё так же кричали на площадке, а ветер шелестел одними и теми же листьями. Изменился я. Я был сломанным механизмом, мои провода были перепутаны.

Память – хуже занозы, которую нельзя просто удалить.

Память… вот, я же помню и хорошее. Давай я вспомню хорошее.

Драма как комедия, комедия как драма.

Я встал со скамейки и пошел дальше, глубже в парк. Мне нужно было найти хоть что-то, что осталось прежним. Хоть один якорь в этом море перемен.

Не могу найти. Или я плохо ищу? А что искать-то?

Я дошел до старого дуба на краю оврага. Он был здесь всегда. Мои пальцы узнали шершавую кору – ту самую, по которой я лазил в детстве. Я прислонился к нему лбом, закрыл глаза. Дуб пахнет так же, думал я. Земля под ним пахнет так же. Это не изменилось.

Скажи, дуб, что мне делать. Я всегда считал тебя немым.

Скажи.

На мгновение запели птицы и снова затихли. Они чего-то тоже ждут.

Этот миг длился одно дыхание.

Холод, отчуждение, тишина – всё вернулось.

Попрощавшись, я побрёл обратно.

Но идти нужно было. Люди спешили по своим делам.

Я посмотрел на свое отражение в витрине магазина. Тот же человек. Та же куртка.

Только теперь я понял, что война никогда не заканчивается. Она просто меняет адреса.

Дома меня ждала тишина – не та звенящая, что в парке, а другая. Мертвая. Как в морге, где воздух застыл между вдохом и выдохом.

Я сел за стол и достал блокнот. Чистые страницы смотрели на меня, как снег до первого следа.

Может быть, если я запишу, оно уйдет? Вытечет через руку на бумагу и оставит меня в покое?

«День первый», – написал я и остановился.

Что дальше? Как описать то, что живет без слов? Как объяснить цвет боли тому, кто видел только радугу?

Ручка скользила по бумаге сама.

«Я вернулся, но не знаю куда. Дом стал музеем моей прошлой жизни. Я хожу по нему как посетитель, который заблудился и забыл, зачем пришел».

Строчки рождались, как дети – в муках и со слезами.

«Сегодня я понял, что во мне живет два человека. Тот, кто ушел, – он умер там, в грязи и дыму. И тот, кто вернулся, – он еще не родился до конца. Между ними пустота. И в этой пустоте я ищу себя».

Рука остановилась.

Кого я ищу?

Того мальчишку, который верил в справедливость? Его больше нет. Он сгорел в первый же день.

Того солдата, который научился не думать, а действовать? Он остался там, среди могил и памятников.

Значит, нужно искать третьего.

Того, кого еще нет.

Я отложил ручку и подошел к окну. Город готовился ко сну. В окнах зажигались желтые квадратики света – каждый со своей историей, со своей болью, со своей надеждой.

И тут я подумал: а что, если я не один?

Что, если где-то в этих квадратиках сидит такой же, как я? С такими же дрожащими руками и такой же болью в груди? Может быть, он тоже пишет в блокноте слова, которые режут глотку?

Эта мысль согрела меня больше, чем солнце в парке.

Я не один.

Нас много – сломанных, потерянных, ищущих. Мы разбросаны по городам, как осколки одного взрыва. Но мы есть. И пока мы есть, есть надежда склеить эти осколки во что-то новое.

Во что-то, чего еще не было.

Я вернулся к блокноту.

«День первый», – прочитал я написанное и добавил: «Начало».

Завтра я пойду искать других осколков. Не знаю где, не знаю как. Но я пойду.

Потому что война научила меня одному: сдаваться могут только мертвые.

А я еще дышу.

И пока я дышу, я буду сражаться. Даже если враг – это я сам.