Читать книгу ПТСР. Pt. 2 - - Страница 5

Я вернулся к себе уже под вечер, будто не по городу ходил, а через вязкое болото пробирался. Одежда липла к телу, мысли – к прошлому, от которого я хотел сбежать хотя бы на день. В квартире было тихо, слишком тихо, и от этой тишины всё внутри дрожало, как тонкое стекло. Хотелось заснуть, но я заранее знал: не получится.

Телефон мигнул, но не издал звука – так я и хотел.

Групповой чат с друзьями, тот самый, в котором все всегда шутят, кидают картинки с котами, ругают пробки, радуются скидкам, спорят о кино.

Сегодня там было: «Собираемся? Старый бар, в восемь». Я долго смотрел на эти слова, как на вывеску на незнакомом языке. Вроде понятно. Но будто не про меня. Для кого-то другого. Для человека, который когда-то смеялся вместе с ними. Я всё сидел, пока экран не потемнел, потом снова заглянул, снова отвёл взгляд. Где моя жизнь? В каких словах она теперь помещается? В «да, приеду»? В «не могу»? В «потом»?

«Что я там буду делать? О чём говорить?»

Я написал короткое «Буду», словно подпись под пустым листом. И стал собираться, медленно, делая привычные жесты чужими руками. Куртка. Ключи. Кошелёк. Телефон. Почему так трудно выходить? Почему каждая простая вещь требует усилия, будто на морозе завести старый двигатель? И почему мне казалось, что там, в этом баре, меня ждут – не они, а тишина между нами, упругая, тяжёлая, с заусенцами?

«Так, компас мне не нужен, еды на сколько дней брать? Так. Стоп».

Дорога заняла минут двадцать. Я почти не запоминал лица прохожих – они проходили сквозь меня, а я – сквозь них. Свет витрин был слишком ярким, колёса машин слишком настойчиво шептали асфальту, и каждому звуку я прислушивался так, будто в нём спрятан смысл, а смысла не было. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кому-то звонили, а я шёл, делая вид, что улица – это просто улица, а не проверка на прочность.

Я чувствовал себя слишком уязвимым в толпе.

У входа в бар я замешкался.

Несколько компаний в толчее у дверей, знакомые интонации чужих разговоров, музыка, которую я когда-то знал наизусть. Руки, протянувшиеся для рукопожатия, смех, объятия – всё сразу. «Смотри, кого принесло!» – крикнул кто-то. Я попытался улыбнуться. Шутка, сказанная мне, не дёрнула – или какой там глагол тут нужен? – как мокрая куртка: я почувствовал её вес, но меня это не согрело.

Не все чувства можно выразить словами, если даже сами слова выражаются по-разному утром и вечером, в блиндаже и на кухне.

Мы сели за стол у стены.

Дима, Санька, Руслан, Ира, ещё двое, которых я помнил, но как будто сквозь плёнку.

Лица были прежними и одновременно другими.

Они говорили быстро, как всегда, перебивая друг друга, поддевая, бросая реплики. Я кивал – голова привыкла кивать, когда не знаешь, кого слушать. Слова текли, как шумный ручей после дождя. Куда бежит этот ручей? О чём? Почему так легко? Почему я не могу нырнуть туда и просто плыть, как раньше?

«В чём смысл этих слов?» – я думал и смотрел в окно бара, где по улице продолжали идти в разные стороны люди. Они то спешили, то шли очень медленно, одни – в одну сторону, другие – в другую.

Я понимал, что люди – это всего лишь отголоски нас всех. Все мы состоим из нас самих же. Нет меня, нет его, ничего нет. Есть место, где нужно много болтать.

«Они даже не вспомнят, о чём говорили сегодня», – думал я про себя, пытаясь искать в кармане что-то, сам не зная что.

– Как ты? – спросил меня Дима, наклоняясь ближе. В голосе было и любопытство, и осторожность, и то самое «мы здесь, мы рядом», которому трудно поверить.

– Нормально, – сказал я. – Потихоньку.

– Главное – потихоньку, – отозвался он и улыбнулся так, как будто нашёл верную формулу добра. Мы замолчали. Привычная шутка, обычно следующая после такого, не пришла. Молчание проступило между нами, как пятно на светлой рубашке. Его было не оттереть. Дима откинулся, сделал глоток пива и повернулся к общей беседе, где уже обсуждали отпуска, новые сериалы и ремонт кухни. Я был за столом, но как будто в другой комнате, глухой, без окон.

Это был вопрос вежливости, который я поддержал.

Я пытался в них смотреть – не глазами, а душой, что ли.

Только что такое душа?

Я пытался вспомнить наши приключения на дискотеках и на дачах. Ничего не торкало. Мы были смешны.

Поймать тепло, зацепиться за живое. И вроде было живое: чья-то усталость после рабочих смен, чья-то обида на начальника, чья-то радость из-за скидки на авиабилеты. Они жили, и это было правильно. Почему мне хотелось ругаться на их правильность?

Почему я искал в их словах скрытые упрёки? Где их нет – я их слышал. Где они есть – я их не понимал.

– Расскажешь, чем занимаешься? – спросила Ира. – Ну… дома-то как?

Я выдохнул.

– По-разному, – ответил. – Не очень сплю.

– Кофе не пей на ночь, – сказала она автоматически и тут же опустила взгляд, будто спохватилась. – Прости. Я не знаю… как… правильно.

– Всё нормально, – сказал я. Что такое «правильно»? Кто это знает? Кому теперь принадлежит это слово? Кто его придумал и каковы стандарты?

Разговор сам собой скатился к обсуждению чьего-то дня рождения.

Подарок, место, бюджет. Ира шутила о торте и калориях. Руслан говорил про новый телефон, который «сам снимает шедевры». Я подумал: можно ли вообще снять то, что не умещается в кадр? Можно ли сказать так, чтобы стало ясно? Как найти слова, если внутри только звуки, запахи и пустоты? Что такое шедевр?

Вопросы возникали сами по себе, и не было ни одного ответа.

Может, мне перестать думать? Бред.

Меня спросили, пойду ли я на тот день рождения.

– Наверное, – сказал я. – Посмотрим.

– Отлично, – кто-то кивнул, и в этом «отлично» не было ни радости, ни недовольства.

Просто отметка в чьём-то внутреннем списке: плюс один, минус один – какая разница. Я почувствовал это слишком остро, хотя, наверное, там не было ничего такого. Почему всё кажется личным, даже когда личного нет? Откуда эта болезненность на ровном месте?

Почему чужая простота ранит, а собственная сложность душит?

– Я выйду.

Мне никто не ответил и не обернулись даже, как будто я невидимка. Может, я и есть невидимка?

Я вышел на улицу «подышать».

Просто воздух внутри меня не находил себе места. На маленьком крыльце бара-кафе было прохладно.

Ночной город шёл мимо – люди заходили, выходили, смеялись, обнимались, ругались с таксистами, они делали то, что делали вчера, и, скорее всего, будут делать и завтра.

Для них жизнь продолжалась, и в ней не было лоскутков, как у меня, у них всё ровно и вопросов не было. Я им завидовал: как так можно – просто так жить? Не задавать вопросов.

Я достал телефон, открыл чат с кем-то из них, снова закрыл – рядом наша компания, какая разница, писать или молчать.

Тишина становилась громче. В этой тишине было больше правды.

Саня вышел следом, прикрыл за собой тяжёлую дверь, прислонился к стене. Мы стояли рядом, почти не глядя друг на друга.

– Как ты? – спросил он, повторив тот же вопрос, но как-то тише, делая это потому, что так принято спрашивать.

– Нормально, – ответил я, снова воспользовавшись этим словом, как зонтом от нечаянного дождя.

– Понял, – сказал он.

И тоже замолчал. Мы оба знали, что никто ничего не понял. Но и не спросить было нельзя. И спросить было нельзя. Между «нельзя» и «нельзя» – узкий мостик, и мы стояли на нём, глядя в разные стороны. Сколько можно стоять? Сколько выдержит доска? И если она сломается – куда мы упадём?

Мне хотелось сказать ему что-то настоящее. Не «нормально», не «держусь», не «потихоньку». Хотелось сказать: я чужой среди своих, у меня слова ломаются на полпути к губам, настроение меняется без моего ведома, я пугаюсь не того, чего надо, и думаю не о том, что вы обсуждаете. Хотелось сказать: я часто смотрю, как вы смеётесь, и не могу вспомнить, как это делается без усилий. Хотелось спросить: вы подождёте меня? Если я такой неспешный, такой тяжеловесный, такой непонятливый – вы подождёте? Или уже пора мне самому понимать, что ждать никому не удобно? Что делать с этим знанием?

Я ничего не сказал. Мы оба посмотрели на небо. На нём не было звёзд – слишком яркие фонари.

Там пролетал самолёт. Я представил, как там пассажиры пьют и едят, а кто-то дремлет и не задаётся тупыми вопросами, как я.

– Пойдём? – кивнул Саня на дверь.

– Пойдём, – сказал я.

Вернувшись к столу, я ловил моменты, когда можно было посидеть молча и не выглядеть странным. Я пытался быть органичным в компании, но забыл, что означает это слово и что нужно для этого сделать.

Пока кто-то рассказывал анекдот, пока спорили о списке фильмов, пока официант приносил очередной заказ. Молчание – как одеяло, которым то прикрывают, то сдёргивают. Иногда оно укрывает и согревает.

Но оставаться в компании становилось уже невыносимо, всё давило на психику, я захотел быть один. Я не хотел никого обидеть своей кислой рожей.

Когда я уходил, они хлопали меня по плечу, звали заглянуть в другой раз, присылали воздухом простые сигналы своего «мы с тобой».

Я слышал эти сигналы, и всё равно тонули они во мне без следа.

Может, я – глубокий колодец без дна, и туда всё падает и исчезает?

Ночь в квартире была ещё длиннее, чем обычно.

Я лежал, слушал хриплое дыхание дома – соседей, лифта, труб. Я слышу соседа, который ругается со своей женой. Что они не поделили? Может, плавленный сырок? Может, БК?

Мне кажется, что они просто идиоты. Так, пора спать.

Я не думаю, я сплю. Не, не получается.

В голове прокручивалась наша встреча, как старый фильм: те же кадры, та же зернистость, как в старых фильмах на 240 пикселей на дюйм, те же провалы звука. И каждый провал – как моё «не знаю», углубляющееся с каждой секундой. Я хотел записать им голосовое «спасибо, что позвали», но голос звучал чужим, и я удалил запись. Хотел написать «давайте почаще», и тут же подумал: а что «чаще» даст, если я такой же? Вопрос за вопросом, как бусины, которые спадают с нитки. Где завязать узел?

Утро было безликим. И это было к лучшему. Безличность спасает – у неё нет требований.

С Димой мы встретились отдельно, через день. Он предложил пройтись. «Без компании. Просто поговорим».

Мы шли по набережной, считали собак и скамейки, на которые не хотелось садиться, не считая слов.

Дима рассказывал про работу, про начальника, который, оказывается, не злой, а просто усталый. Про финансовую подушку, про ипотеку, про то, как научился готовить омлет так, чтобы он был мягким. Я слушал. И завидовал простоте этих сюжетов. Почему мне так хочется этих простых сюжетов и сразу не верится, что они со мной возможны? Можно ли вернуться в них – как в дом, ключ от которого потерялся? Есть ли запасной ключ?

– Ты знаешь, – сказал он вдруг, – когда мы тебя ждали, я думал… что говорить. А потом… понял, что, может, говорить и не надо. Просто идти рядом.

– Удобно, – сказал я.

– Наверное, – он усмехнулся. – Я вечно не то слово выбираю. Ты скажи, если что не так.

– Всё так, – сказал я. Неужели правда «всё так»? Или я снова ухожу от всех своих «не так»? Может, моя честность – это молчание? Или честность – риск и возможность быть непринятым? Готов ли я рискнуть? Готов ли он?

Мы остановились у киоска, взяли по кофе в картонных стаканчиках. Я держал тёплый кругляш, как якорь. Тепло переходило в ладони и оставалось там. Как долго длится тепло? На одну прогулку? На одну фразу? На одну зиму?

– Тебе когда лучше писать? – спросил Дима. – Утром? Ночью? Я не хочу доставать.

– Пиши, когда хочется, – ответил я. – А там… посмотрим.

– О кей, – он кивнул. – Я рядом.

Мы снова пошли. Это было не «о кей», не «рядом». Это было как-то странно и честно: мы оба понимали, что рядом – это на расстоянии. И всё равно шли.

Позже был переезд у Руслана.

Он попросил помочь перевезти пару коробок, «чтоб не напрягаться одному». Я согласился. Физическая работа всегда казалась проще разговоров: руки знают последовательность, спина жалуется понятным языком, мышцы говорят честно – и на эту честность можно опереться.

Мы поднимали коробки, тащили их по лестнице, ставили, снова брали. В какой-то момент коробка у меня выскользнула из рук, ударилась о ступень, раскрылась, рассыпав книжки. Плотные корешки стукнулись о камень, и мне показалось, что это бьётся моё сердце – коротко и глухо. Руслан нагнулся, начал спокойно собирать.

– Бывает, – сказал он. – Ничего страшного.

«Ничего страшного», – повторило во мне пустым звуком. Почему для других «ничего страшного» так легко случается? Почему для меня это «ничего» превращается в «всё»? Неужели нельзя просто сказать: «Ай, бывает», – и забыть? В голове застряло: «Смотри, ты не справляешься. Даже с этим». Кто это сказал? Я сам? Чей это голос?

Мы сложили книги обратно, заклеили коробку скотчем. Я провёл ладонью по липкой полосе – она тихо зашуршала.

Мне понравился этот звук. Простой, не претендующий ни на что. Я подумал: может, мне нужны только такие звуки. Может, из них и можно собирать новый мир – из шуршания скотча, стука кружки о стол, шагов по лестнице. Без громких слов, без больших тем. Влезает ли в это жизнь?

– Будешь пивка? – спросил Руслан.

– Нет, – сказал я. – В другой раз.

– Ладно, – он кивнул без обиды. И это из-за отсутствия обиды было больнее, чем если бы он настоял. Потому что его «ладно» вдруг почувствовалось как «я принимаю любые твои “нет”», и это значит, что у меня уменьшается право на «да». Что мне делать с этим? Как вернуть себе право быть с людьми – не только в их понимании, но и в своей смелости?

День рождения Иры я всё же не пропустил.

Вечером, в квартире, где было много света, много еды и много голосов.

Пахло корицей и шампунем, все перемещались из комнаты в комнату, смеялись, выкрикивали тосты, включали музыку, делали общие фотографии. Я стоял на кухне у окна, как на маленьком острове посреди потока. Остров покачивало, но не уносило. Я держался за край подоконника, как за спасательный круг.

Ира подошла обнять – быстро, легко, будто боится задержаться.

– Спасибо, что пришёл, – сказала она и тут же закрутилась обратно, на свою орбиту. Я остался с её благодарностью в руках, как с бумажным самолётиком, который не летит дальше двух метров. Куда его деть? Кому передать? Себе?

Ко мне подошёл Лёха, старый знакомый, которого я видел редко.

– Здорово, – сказал он. – Рад.

– Привет, – ответил я.

– Как ты?

– Нормально.

– Понял.

Мы кивнули друг другу и помолчали. Потом он показал на стол: «Будешь?» – я покачал головой. Он кивнул, ушёл. Мы вроде бы не поссорились, не обидели друг друга, не сказали ничего лишнего. Почему же от простой встречи осталось ощущение, будто прошли мимо, не заметив?

Где-то заиграла тихая песня. За ней другая – громче. Разговоры поднялись ещё на один этаж. Смех стал звонче, от него дрогнули стекла витрин в шкафу. Я вышел на балкон. Там было прохладно и по-настоящему. Дышалось легче. Снизу проезжали машины, наверху мигали огоньки чужих окон. Кто-то спорил на соседнем балконе, чья-то бабушка поливала цветы, чья-то кошка следила за мотыльком на стекле. Я стоял, облокотившись о перила, и спрашивал себя – вслух, «беззвучно»: зачем я здесь? Чтобы подтвердить, что ещё умею приходить? Чтобы подтвердить, что ещё умею уходить?

Ко мне кто-то присоединился. Кира. Мы знакомы давно, но редко говорим. Она всегда в движении – спорт, работа, проекты, планы. Сейчас она замерла рядом, как будто тоже искала воздух.

– Тяжело? – спросила она негромко.

– Бывает, – сказал я.

– Угу.

Мы постояли молча. Балкон держал нас обоих на равных. Я поймал себя на том, что мне не нужно тянуться или проваливаться – просто стоять. Это – уже что-то?

– Если что, – сказала она, – можно молчать вместе. Я умею.

Я кивнул. Мы действительно помолчали вместе. И это, возможно, был лучший разговор за вечер.

Возвращаясь домой, я шёл медленно. Я не избегал взгляда людей, не искал его. Мне было всё равно – и это «всё равно» никак не объясняло, сколько во мне живёт печали. Печаль была без слов. Она просто шла рядом, как тень от фонаря.

Иногда тени становятся длиннее, если свет бьёт под углом. Что если поменять угол? Что если переставить в комнате лампу, в голове – слова? Получится ли так уменьшить тени?

Дни потекли, похожие один на другой. В чате продолжались шутки, фотки обедов, ссылки на статьи. Я ставил лайки, иногда отвечал «круто», «ахах», «видел». Эти слова были как чёрные квадратики под галочками – отметки присутствия, а не участия. Участие требовало сил. У кого я их возьму? Можно ли их где-то позаимствовать, чтобы потом вернуть с процентами?

Меня звали в боулинг, в квест, на футбол во дворе, на шашлыки. Эти глаголы звучали щедро: «пойдём», «надо», «выходи». Щедрость пугала. Я иногда соглашался – и не приходил. Иногда приходил – и уходил раньше. Иногда смотрел на телефон, пока приглашение не теряло смысл. Сколько незавершённых прошлых вмещает жизнь? Сколько «не пришёл» можно вытерпеть дружбе? Что считается предательством – молчание или попытка говорить, когда не можешь?

Однажды я всё-таки собрался и приехал на футбольное поле во дворе. Мяч, кроссовки, смех, свист, «пас», «сюда», «давай». Простые слова. Простые и быстрые. Я не успевал. Ноги помнили движение, но мысль запаздывала. Я то рвался ускориться, то тормозил резко, то думал, что мешаю. Наверное, мешал. Несколько раз мне крикнули «нормально, нормально», и я вдруг захотел сесть прямо на траву и так сидеть. Чтобы перестать быть «нормально». Чтобы меня не выравнивали. Я пробежал до конца и ушёл в тень, якобы отдышаться.

Саня подошёл, протянул бутылку воды. Я взял, сделал глоток, ещё один. Вода была просто водой, и в этом – её спасение.

– Сильно не надрывайся, – сказал он. – Мы же так, для себя.

– Угу, – ответил я.

– Всё хорошо, – добавил он. – Ты молодец, что пришёл.

Мне стало одновременно легче и тяжелее. «Молодец, что пришёл» – как награда за то, что живёшь. Это много? Это мало? Хочется больше – быть «молодцом», потому что играл, смеялся, спорил, забил. Но сейчас всё начинается с «пришёл». Неужели это моя новая высота? Может быть. Может – временно. Кто знает. Я не знаю.

Я поймал себя на том, что больше всех меня поддерживает… не поддержка. А простые факты: кто-то бросил мне мяч, кто-то вовремя подстраховал, кто-то не заметил моего промаха и заболтал тему. От незамеченности промаха – тоже тепло. Тепло, не похожее на жалость. Тепло, которое не требует «расскажи». Можно ли строить новые связи на таких простых вещах? Не разрушатся ли они от первого сильного ветра?

После футбола мы сидели на бордюре, кто-то курил, кто-то обсуждал суши и бургеры, кому-то звонили дети. Я смотрел на их кроссовки, порой слушал, порой смотрел в небо. Меня спросили: «Всё норм?» Я ответил: «Ага». Ага. Норм. Угу. Язык, в котором всё укладывается в один звук. Может, он и есть мой сейчас? Может, так и надо – экономить слова, пока они копятся, как силы после болезни?

Дома я пытался написать длинное письмо самому себе. Хотел объяснить, что со мной происходит, чтобы у меня была шпаргалка для друзей. Написал: «Мне трудно быть среди людей, потому что…» – и остановился. Потому что что? Потому что внутри всё слишком громко? Слишком пусто? Слишком остро? Ничего из этого не звучало достаточно правдиво. Я стирал, писал, стирал. Потом написал одно: «Мне страшно, что я стану для вас тяжестью». И тоже стёр. Я не был уверен, что это то, что нужно сказать. Я не был уверен, что вообще готов говорить «нужно». Сколько в дружбе «нужно» допустимо? А сколько – «можно»?

К выходным меня позвал к себе Дима – просто так, фильм посмотреть. Я пошёл. Мы сидели на диване в его гостиной, выбрали старую комедию, где всё предсказуемо, все обнимаются к концу, все страхи превращаются в смешные недоразумения. Я ловил себя на том, что мне приятно смотреть на выдуманное счастье. Как будто это учебник: вот так делают люди, вот там они ошибаются, вот здесь они извиняются. Можно ли учиться по таким учебникам? Или это вредно? Что будет со мной, если я буду учить уроки по чужим сценариям?

– Хочешь чаю? – спросил он на середине.

– Хочу.

Он ушёл на кухню, а я остался с экраном, где герой начал стрелять из пистолета и всех валить наповал.

Дима вернулся с чайником, я налил себе кружку. Он смотрел на меня, как на человека, у которого болит зуб – ты не знаешь, как помочь, но хочется хотя бы подержать за руку. Он не держал – не умел, да и я бы отдёрнул. Но взгляд его был осторожен, как шаг по льду. Это было важно. Иногда важнее слов.

– Мы скучали, – сказал он вдруг и выключил телевизор. – Просто знай.

Я кивнул. И всё. Я не сказал «я тоже» – мог. Не сказал «спасибо» – мог. Не сказал «мне страшно вас потерять» – не смог. Но кивнул. Мне показалось, он понял. Или сделал вид, что понял. Иногда «сделать вид» – это уже работа.

Новая неделя принесла свои мелочи. Я помогал Ире выбрать лампу в прихожую – мы переписывались пять минут, и это удивительно успокаивало. Я на автомате отметил у Сани в соцсетях «с днём рождения», а потом, через час, написал отдельное «позвоню вечером». Не позвонил.

Почему даже небольшой звонок кажется восхождением на гору? Почему я боюсь сорваться? Кто меня ловит, если сорвусь?

В один из вечеров я всё-таки набрал Саню. Он долго не брал, потом сбросил и написал: «Сорри, за рулём. Потом?» – «Потом». Это слово я мог произнести без боли. Оно давало мне время, а его – слишком много. Сколько раз «потом» превращается в «никогда»? Есть ли где-то счётчик, который щёлкает, когда «потом» истекает?

Я начал записывать маленькие победы. «Пришёл в бар», «досидел до конца фильма у Димы», «помог на переезде», «вышел на футбол и не убежал», «поздоровался с соседкой и не спрятал взгляд». Список рос медленно, как трава в сухую погоду. Иногда я смотрел на него и думал: это смешно. Взрослому человеку радоваться «поздоровался с соседкой»? А потом думал: если на этой неделе это тяжелее, чем сделать отчёт, почему не радоваться? Кто устанавливает тарифы на радость?

Друзья продолжали жить.

У кого-то заболел сын – нас свели в общий чат для сбора денег на лекарства. У кого-то сломалась машина – нашлись те, кто отвёз и забрал. У кого-то случилась ссора – они не разговаривали, потом мирились. Я наблюдал за этой кипучей тканью жизни и всё время пытался прицепить к ней свою нитку. Она то скользила, то путалась, то исчезала в узоре. Получится ли у меня узор? Нужен ли он? Или мне пока достаточно просто быть ниткой, не рвущейся при первой же попытке?

Порой я ловил себя на обиде. На них. За то, что они не задают «правильных» вопросов. За то, что слишком быстро отвлекаются на свои дела. За то, что смеются громко. За то, что спрашивают робко. За то, что обнимают кратко. За то, что не обнимают вовсе. Каждая мелочь могла стать поворотом – не туда. Я улавливал в себе эту злость и удивлялся: отчего она? Может, это упрямое ожидание, что мир угадает мои нужды без слов? Несправедливо ли это? Да. Могу ли я иначе? Хочу ли? Как научиться просить, не чувствуя себя грубым должником? Как научиться говорить «мне нужно это» и не краснеть?

Иногда я радовался мелочам. Как Ира прислала фото своей лампы и написала «благодаря тебе красиво». Как Саня просто прислал смайлик, и это был правильный смайлик, без навязчивости. Как Руслан вкинул в чат «кто с нами в субботу в парк», и я ответил «я», а он не переспросил «точно?» – просто написал «окей». Иногда эта доверчивость к моему «я» была самым лекарственным. Меня не проверяли. Мне верили. Я пытался этому соответствовать. Иногда получалось.