Читать книгу Убийства в Департаменте полиции - - Страница 2

Ночь прошла в бумажном плену. Кабинет Вольского, тесная келья, заставленная шкафами с делами, превратился в поле битвы, где он в одиночку сражался с призраком Ипполита Ляпунова. Воздух пропитался запахом остывшего табака, сургуча и той особой архивной пыли, которая, казалось, была материализовавшимся временем. На столе высились стопки папок, донесений, финансовых отчетов – вся никчемная, скрупулезно задокументированная жизнь покойного статского советника. Вольский перебирал эти листы, испещренные каллиграфическим почерком, и не находил ничего. Ничего, кроме удушающей, стерильной пустоты. Жизнь Ляпунова была так же аккуратна и безлика, как его предсмертная записка. Долги были, но не катастрофические. Связи – да, но в пределах дозволенного чиновнику его ранга. Все нити обрывались, не успев сплестись в узор.

Он откинулся на спинку скрипучего кресла, потер воспаленные глаза. За окном Петербург все еще бился в агонии долгой, безрассветной ночи. Туман не рассеялся, он лишь уплотнился, превратившись в мокрую вату, что глушила звуки и мысли. Вольский чувствовал себя запертым в этом городе, в этом здании, в этом деле. Царапина на подоконнике, опрокинутая чернильница – эти мелкие, колючие факты не давали ему покоя, как камешки в сапоге. Они нарушали гармонию удобной версии генерала Хвостова, вносили диссонанс в похоронный марш, который начальство уже было готово сыграть. Он поднялся, подошел к окну. Внизу, во дворе, на месте, где утром лежало тело, темнело мокрое пятно. Его не смыл ни ночной дождь, ни старания дворника. Память места. Камни помнили дольше людей.

Утро не принесло облегчения. Оно ввалилось в Департамент с тем же серым, похмельным видом, что и накануне. Чиновники двигались по гулким коридорам медленнее обычного, их голоса были приглушены, словно в доме покойника. Разговоры велись шепотом, но взгляды были громче любых слов. Страх, подозрительность, нездоровое любопытство – эти три сестры-ведьмы поселились в стенах на Гороховой, и их невидимое присутствие ощущалось в каждом скрипе половиц, в каждом шорохе бумаг. Смерть Ляпунова перестала быть происшествием, она стала предзнаменованием.

Вольский сидел над планом здания, пытаясь восстановить последние часы жизни Ляпунова, когда дверь его кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял юный письмоводитель из канцелярии, безусый мальчишка с глазами испуганной лани. Лицо его было цвета мокрого пергамента, губы дрожали, силясь вытолкнуть слова, застрявшие в горле костью.

– Ваше… ваше высокоблагородие… – пролепетал он, хватаясь за косяк. – Там… внизу…

Вольский поднялся, мгновенно ощутив, как ледяная игла вонзилась куда-то под ребра. Не предчувствие – знание. Черное, иррациональное знание того, что занавес поднят для второго акта трагедии.

– Где внизу? Говори толком!

– В архиве… в нижнем… Катин… Яков Фомич… он… он там… лежит… весь в крови…

Слова повисли в воздухе. В Департаменте наступила иная тишина. Не та, что бывает между ударами часов, а та, что приходит после того, как часы останавливаются навсегда. Новость не разнеслась криком, она поползла по коридорам ядовитым шепотом, отравляя воздух, проникая под двери кабинетов, замораживая улыбки на лицах. Паника была тихой, внутренней. Люди не бежали, не кричали. Они просто замирали на своих местах, и их глаза становились стеклянными. Два трупа за два дня. В цитадели имперского сыска. Это уже была не трагедия. Это было глумление.

Нижний архив был преисподней Департамента. Туда ссылали дела, утратившие актуальность, дела, которые следовало забыть. Десятилетия бумажной жизни империи гнили на стеллажах, уходивших в полумрак под низкими сводчатыми потолками. Воздух здесь был спертый, тяжелый, пахнущий мышами, тленом и холодной сыростью, идущей от каменных стен. Единственный свет давали редкие, забранные решетками оконца под самым потолком, но их мутные стекла едва пропускали скудный дневной свет, который тут же тонул в вековом сумраке.

В центре этого царства забвения, в узком проходе между стеллажами, лежало тело титулярного советника Якова Катина. Лежало неестественно, скорчившись, будто пытаясь защититься от удара, который уже настиг его. Вольский опустился на колено рядом. Катин, известный своей въедливостью и несносным характером, человек, который мог неделями искать пропавшую запятую в стостраничном рапорте, теперь лежал с проломленным черепом. Лицо его было залито кровью, застывшей темной, почти черной массой. Рядом с головой валялся тяжелый чугунный пресс для бумаг в виде грифона – обыденная канцелярская принадлежность, ставшая орудием жестокой расправы. Сомнений не было. Это было убийство. Дикое, яростное, совершенное в нескольких саженях от кабинетов, где вершился закон.

Вокруг уже суетились люди. Прибыл тот же уездный врач, еще более растерянный, чем накануне. Городовые неуклюже пытались что-то записывать в свои блокноты. Но Вольский не обращал на них внимания. Он осматривал место преступления своим особым, внутренним зрением. Он видел не тело и не лужу крови. Он искал аномалию, деталь, выпадающую из общей картины хаоса.

Папки на полу. Несколько дел были вытащены со стеллажа и разбросаны. Убийца что-то искал? Или это была инсценировка ограбления? Но что мог украсть вор в пыльном архиве? Секреты? В Департаменте знали, что самые страшные секреты хранятся не на бумаге, а в головах.

Его взгляд скользнул по полу, по грязным, истертым доскам. Бумажный сор, вековая пыль, мышиный помет. И среди этого хлама – что-то тускло блеснуло в слабом луче света от фонаря, который держал Белецкий. Что-то маленькое, круглое, серое.

Вольский осторожно, кончиками пальцев, поднял находку. Это была пуговица. Маленькая, оловянная, потемневшая от времени. На ее поверхности с трудом угадывались очертания двуглавого орла старого образца. Он повертел ее в пальцах. Пуговица была не с форменного сюртука. Мундир, к которому она могла принадлежать, был снят с вооружения лет пятнадцать, а то и двадцать назад. Такие носили еще в турецкую кампанию. Кто мог носить подобный антиквариат в стенах Департамента полиции в 1889 году?

И тут память, услужливая и жестокая, подбросила ему образ. Вчера. Кабинет Ляпунова. Тело, лежащее во дворе. Когда его переворачивали, из складки сюртука на мгновение выкатилось и тут же затерялось в пыли что-то похожее. Такое же серое, невзрачное. Тогда он не придал этому значения, списав на мусор, прилипший при падении. Но теперь эта деталь, эта ничтожная оловянная пуговица, вырастала в его сознании до размеров неопровержимой улики.

Две смерти. Две пуговицы. Это не могло быть совпадением. Это был знак. Подпись. Почерк убийцы.

– Аркадий Петрович? Вы что-то нашли? – голос Белецкого вырвал его из оцепенения.

Вольский разжал ладонь и показал ему пуговицу.

– Посмотрите, Захар Игнатьич. Что скажете?

Белецкий взял пуговицу, поднес ближе к фонарю. Его честное лицо выражало недоумение.

– Старая. Солдатская, похоже. Откуда она здесь? Может, Катин в кармане носил, как талисман?

– А может, ее обронил тот, кто проломил ему голову, – тихо сказал Вольский. – Тот же, кто вчера «помог» Ляпунову выйти в окно.

Белецкий замер, его голубые глаза расширились от внезапного понимания.

– Вы думаете… это связано?

– Я в этом уверен.

В этот момент в архив, кряхтя и отдуваясь, спустился генерал Хвостов. Его лицо было цвета грозовой тучи. Увидев тело, он не стал кричать. Он заговорил тихо, и от этого его голос казался еще более зловещим.

– Вольский. Доложите. Без экивоков.

– Убийство, ваше превосходительство. Яков Катин, титулярный советник. Убит ударом тяжелого предмета по голове. Предположительно, вот этим прессом.

Хвостов поморщился, словно от зубной боли.

– Причина? Мотив?

– Пока неясно. Возможно, убийца искал что-то в бумагах. Возможно, это личная месть. Катин был человеком сложным, врагов у него хватало.

Генерал промолчал, обводя архив тяжелым взглядом. Он выглядел как хозяин дома, который обнаружил, что в его подвале завелись не просто крысы, а волки.

– Перекрыть все входы и выходы, – наконец выдавил он. – Никого не впускать, никого не выпускать без моего личного приказа. Установить посты на всех этажах. Это… это карантин. Чума в нашем собственном доме.

Он повернулся к Вольскому, и в его глазах, обычно наглых и властных, промелькнул животный страх.

– Ты вчера говорил о заговорах, Вольский. Я счел это бредом. Но теперь… Теперь я уже ни в чем не уверен. Что ты думаешь? Только честно.

Вольский посмотрел на генерала, потом на Белецкого, потом на съежившихся в углу чиновников. Он медленно сжал в кулаке холодную оловянную пуговицу. Правда была проста, как удар ножа, и так же смертоносна. Произнести ее вслух означало выдернуть чеку из гранаты посреди порохового склада. Но молчать было уже нельзя.

Он шагнул ближе к Хвостову, понизив голос так, чтобы слышал только он.

– Я думаю, ваше превосходительство, что оба убийства – дело рук одного человека. Он действует расчетливо и хладнокровно. Он не оставляет следов, кроме тех, что хочет оставить. Он знает это здание как свои пять пальцев. Знает все входы, все выходы, все потайные коридоры. Он знает наше расписание, наши привычки, наши слабости. Он может проникнуть в кабинет начальника отдела на четвертом этаже и в запертый архив в подвале.

Вольский сделал паузу, вглядываясь в побагровевшее лицо генерала.

– Вчера я ошибся. Это не заговор. Это хуже. Это волк в овчарне. Убийца не пришел с улицы. Он все это время был здесь, среди нас. Он носит такой же мундир, как мы с вами. Он отдает нам честь в коридорах и, возможно, пьет с нами чай в буфете. Он – один из них.

Последние слова он произнес почти шепотом, но они ударили по Хвостову сильнее, чем любой крик. Генерал отшатнулся, его рука непроизвольно потянулась к эфесу парадной сабли, висевшей у него на поясе, – бесполезному, бутафорскому оружию против такого врага. Его лицо из багрового стало пепельным. Он смотрел на Вольского, но видел не его. Он видел сотни лиц своих подчиненных, и на каждом ему теперь мерещилась маска убийцы. Вся его власть, все его положение, вся незыблемость его мира рухнули в один миг, рассыпались в пыль здесь, в этом сыром, зловонном подвале.

– Не может быть… – прохрипел он. – Это… это абсурд! Мятеж!

– Это факт, ваше превосходительство, – ровным, безжалостным тоном заключил Вольский. – И пока мы не примем этот факт, будут новые свечи на поминальном столе. И никто из нас не знает, чье имя будет на следующей поминальной записке.