Читать книгу Убийства в Департаменте полиции - - Страница 6

Возвращение в собственный кабинет походило на погружение в стоячую воду. Воздух, густой и неподвижный, был пропитан запахами, ставшими за последние дни неотъемлемой частью его самого: холодной золой остывшего табака, кисловатым духом старых бумаг и едва уловимой нотой керосина от лампы, горевшей без сна и отдыха. На столе, среди разбросанных рапортов и протоколов, лежала папка с делом барона фон Дорна, аккуратно собранная Белецким. Она казалась чужеродной, слишком гладкой и новой в этом хаосе. Ее страницы пахли свежей типографской краской и большими деньгами. Вольский смотрел на нее, как на искусно выполненную подделку подлинника. Каждый факт в ней был безупречен, каждая улика – логична. И вся она, от первого до последнего листа, была пропитана фальшью.

Он не притронулся к ней. Вместо этого он выдвинул ящик стола и извлек оттуда маленький, завернутый в платок предмет. Развернув ткань, он высыпал на ладонь две оловянные пуговицы. Они лежали рядом, тусклые, неказистые, похожие на слепые глаза мертвеца. Одна – найденная в архиве, у тела Катина. Вторая – та, что он сам подобрал во дворе, когда увозили Ляпунова, и о которой никому не сказал. Они были идентичны. Два маленьких, упрямых факта, которые не укладывались ни в одну изящную теорию. Они не пахли деньгами барона. Они пахли чем-то иным – нафталином старого сундука, ржавчиной, забвением. Прошлым.

Рука блондина-немца в игорном доме, протягивавшая ему серебряный рубль, была холодной и сухой. Это был холод профессионала, для которого смерть – лишь статья расходов. Но убийца, оставляющий такие метки, не профессионал. Он – художник. Страшный, одержимый художник, рисующий свою картину кровью на стенах Департамента. А эти пуговицы – его подпись, понятная, возможно, только ему самому. И жертвам.

Вольский понял, что все это время он смотрел не туда. Его, как неопытного щенка, повели по яркому, пахучему следу, в то время как настоящий зверь уходил в другую сторону, по старой, заросшей тропе. Он отодвинул папку фон Дорна в дальний угол стола, словно изолируя источник заразы. Нужно было возвращаться. Не к свидетелям, не к уликам на месте преступления. К самим жертвам. К их жизням, перемолотым в однообразную казенную труху. Где-то там, в этой серой пыли, должен был остаться след того, что связало их не только службой, но и смертью.

Он начал с Ляпунова. Личное дело статского советника было тонким и безупречным, как некролог в правительственной газете. Родился, учился, поступил на службу. Женился, овдовел. Взысканий не имел, благодарностями не обделен. Ни единого пятна, ни единой зацепки. Он перебирал эти листы, исписанные образцовым почерком писаря, и чувствовал, как его затягивает в трясину канцелярской скуки. Это была жизнь, тщательно очищенная от самой жизни.

Тогда он изменил тактику. Он затребовал у дежурного офицера служебные архивы за последние пятнадцать лет. Не личные дела, а рабочие. Годовые отчеты, реестры расследований, приказы о назначении следственных групп. Он искал не событие, а пересечение. Точку на карте времени, где пути Ляпунова и Катина сошлись не в общем коридоре Департамента, а в одном конкретном деле.

Ночь снова вступила в свои права, превратив кабинет Вольского в одинокий остров света посреди темного, замершего океана здания. Лампа шипела, отбрасывая на стены его увеличенную, сгорбленную тень. Он работал методично, безжалостно к себе и к бумаге. Стопка за стопкой. Год за годом. Имена, даты, номера дел сливались в сплошной, убаюкивающий поток бессмыслицы. Мелкие кражи, мошенничества, пьяные драки с поножовщиной, жалобы на торговцев с Апраксина двора… Обыденное зло, которое Департамент переваривал ежедневно, не меняя выражения своего каменного лица. Ляпунов и Катин служили в разных отделах, их обязанности почти не соприкасались. Ляпунов парил в эмпиреях экономических преступлений, Катин копошился в мелочах, проверяя протоколы и выискивая формальные ошибки. Их служебные орбиты были параллельны. Почти.

Когда часы на Спасской башне глухо пробили три, и глаза уже слипались от усталости, он наткнулся на это. Случайно. Это не было отдельным делом. Лишь строчка в общем отчете о происшествиях по Петербургскому уезду за 1879 год. «…возгорание на территории Орловской суконной мануфактуры близ Нарвской заставы. Имеются человеческие жертвы. Для установления причин и обстоятельств на место направлена следственная группа в составе…» И дальше список фамилий. Первой, как старший по чину, шел тогда еще коллежский асессор Ипполит Ляпунов. А в самом конце, среди писарей и младших чинов, прикомандированных для составления описи и опроса свидетелей, значился Яков Катин, тогда еще без чина, простой канцелярский служащий.

Орловская мануфактура. Название было смутно знакомым, как полузабытый сон. Кажется, о том пожаре много писали в газетах. Крупное происшествие, скандал. Вольский потер лоб, пытаясь разбудить свою память. Да. Он вспомнил. Пожар был страшный. Выгорело почти все. Погибли рабочие из ночной смены, жившие в казармах при фабрике.

Он вцепился в эту нить. Это было оно. То самое пересечение, которое он искал. Единственное задокументированное дело, где эти двое работали вместе. Десять лет назад. Срок давности, за который обида успевает не утихнуть, а настояться, как дешевое вино, превратившись в уксус или яд.

Он начал искать дальше, уже целенаправленно. Найти предварительный рапорт о пожаре оказалось несложно, он хранился в общем архиве происшествий. Вольский развязал тесемки на тонкой картонной папке. Бумага внутри пожелтела, чернила выцвели, превратившись в ржавые разводы. Он читал, и сухие, безжизненные строки казенного отчета медленно оживали, складываясь в картину трагедии.

«…В результате пожара, начавшегося, по предварительным данным, в третьем часу пополуночи на складе готовой продукции, строениям Орловской мануфактуры нанесен значительный ущерб. Полностью уничтожен главный производственный цех и примыкающие к нему жилые бараки. Согласно показаниям выживших, огонь распространялся с неестественной быстротой, что дает основания предполагать умышленный поджог…»

Дальше шел список. Список погибших. Безликие фамилии рабочих: Иванов, Петров, Сидоров. А потом отдельная строка, выделившаяся из общего ряда своей подробностью:

«…также в огне погибла семья унтер-офицера N-ского пехотного полка Ивана Дмитриевича Огарева, проживавшего при мануфактуре, где он нес охранную службу: супруга его, Марфа Степановна Огарева, 25 лет, и сын их, Петр Иванович Огарев, 4 лет…»

Вольский замер. Унтер-офицер. Человек в солдатском мундире. Холод пробежал по его спине, не имевший ничего общего с ночным сквозняком. Он перевернул страницу.