Читать книгу Убийства в Департаменте полиции - - Страница 4

Поиск призрака в доме, полном призраков, оказался занятием изнурительным и бесплодным. Третий день карантина превратил Департамент полиции в герметично запаянный сосуд, где бродили и закисали страхи. Решение Вольского и Белецкого просеять личные дела всех служащих в поисках армейского прошлого обернулось сизифовым трудом. Горы пожелтевших формуляров, рапортов о награждениях и взысканиях, аттестаций и прошений – вся эта бумажная летопись сотен жизней, сведенная к казенным строчкам, не давала ничего. Люди, служившие в семидесятых, были, но их были десятки. Старики, давно перешедшие на тихие канцелярские должности, молодые ветераны турецкой кампании, кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы… Пуговица со старого мундира могла принадлежать кому угодно. Она была как игла в стоге сена, который к тому же непрерывно шевелился и норовил уколоть в ответ.

Каждый допрос превращался в вязкий, утомительный танец недомолвок. Люди лгали из страха, из карьерных соображений, из простой человеческой подлости. Они выгораживали себя, топили сослуживцев, вспоминали старые обиды. Вольский чувствовал, как реальность расслаивается, превращаясь в палимпсест, где под каждым словом скрывалось еще два, лживых и уклончивых. Он погружался в это болото подозрений все глубже, и ледяная вода паранойи уже подступала к самому горлу. Убийца был умнее их. Он не просто убивал; он выпустил в замкнутую систему вирус недоверия, и теперь она пожирала сама себя изнутри. Вольский и его тщетные поиски были лишь частью этого дьявольского замысла.

Он сидел в своем кабинете, когда в дверь постучали. Не так, как стучали в эти дни – робко, будто извиняясь за собственное существование. Этот стук был иным – коротким, отчетливым и настойчивым. Не просительным, а требовательным.

– Войдите, – буркнул Вольский, не отрываясь от очередного личного дела, где витиеватый почерк писаря расписывал подвиги некоего коллежского регистратора в битве под Плевной.

Дверь открылась, и на пороге возникла фигура, до того неуместная в этом царстве страха и пыльных бумаг, что Вольский на мгновение решил, будто это галлюцинация, порожденная бессонницей и табачным дымом.

На пороге стояла молодая женщина.

Она была одета не по-казенному строго, но с вызывающей элегантностью: темно-вишневое платье, плотно облегавшее стройную фигуру, короткая бархатная накидка, отделанная мехом, и маленькая шляпка с вуалью, кокетливо сдвинутая набок. Из-под вуали на Вольского смотрели большие, насмешливые глаза цвета темного меда. Она не казалась испуганной или растерянной. Напротив, во всей ее позе, в легком наклоне головы, в том, как она держала в руке ридикюль из тисненой кожи, сквозила уверенность, граничащая с дерзостью.

– Господин надворный советник Вольский? – Голос ее был низким, с легкой, приятной хрипотцой. – Мое имя Анна Загорская. Я из «Петербургского листка».

Вольский медленно отложил папку. Газетчица. В Департаменте, находящемся на осадном положении. Это было не просто нарушением приказа, это было насмешкой над ним.

– Департамент закрыт для посетителей, сударыня. Каким образом вы…

– О, у меня свои способы, – она улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались тонкие лучики морщинок. – Скажем так, не все двери в этом почтенном заведении ведут через парадный вход. И не все стражники одинаково устойчивы к женскому обаянию и трем рублям серебром. Я пришла к вам по делу. По нашему общему делу.

Она без приглашения вошла в кабинет, и он наполнился едва уловимым ароматом фиалок и морозного воздуха – запахом внешнего мира, который казался теперь чем-то нереальным, забытым. Она окинула быстрым, цепким взглядом заваленный бумагами стол, стопку остывших стаканов, переполненную окурками пепельницу. Ее взгляд не был сочувствующим, он был анализирующим, как у врача, ставящего диагноз.

– Я знаю, кто вы, мадемуазель Загорская, – холодно произнес Вольский, поднимаясь. Он не предложил ей сесть. – Вы ведете отдел криминальной хроники. И пишете фельетоны, от которых у его превосходительства случается несварение желудка. Боюсь, сегодня сенсаций не будет. Можете передать вашему редактору, что в Департаменте полиции все спокойно. Небольшая реорганизация, внутренние учения.

– Учения с двумя покойниками? – парировала она, приподняв бровь. – Весьма радикальные методы подготовки, господин советник. Город уже гудит, как растревоженный улей. Ваши «учения» – секрет Полишинеля. Все знают, что здесь произошло. Не знают только – почему. И кто. Я пришла не за сплетнями. Я пришла с информацией.

Она сделала шаг к столу и положила на него свой ридикюль. Щелкнул замочек. Она извлекла не пудреницу или флакон с духами, а аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги.

– Я полагаю, вы сейчас идете по ложному следу, – сказала она прямо, без обиняков. – Ищете убийцу среди своих. Ревность, месть, карьерные интриги… Все это мелко, господин Вольский. Это уровень уездной драмы. То, что здесь происходит, – пьеса иного масштаба. Здесь замешаны деньги. Очень большие деньги.

Вольский молчал, изучая ее. Он привык к информаторам – запуганным, торгующим сведениями за гроши или из мести. Эта женщина была не из их числа. Она не просила, не заискивала. Она предлагала сделку, и ее товаром были факты.

– Продолжайте, – сказал он, наконец указав ей на одно из двух жестких кресел для посетителей.

Она села, изящно скрестив щиколотки.

– Спасибо. Я несколько недель работала над статьей о государственных подрядах на строительство нового участка Сибирской магистрали. Очень лакомый кусок, не правда ли? Миллионы казенных рублей. И, как водится, там, где миллионы, всегда есть те, кто хочет отщипнуть от них кусочек покрупнее. В моих руках оказались документы, – она постучала пальцем в перчатке по листку, лежавшему на столе, – которые доказывают, что тендер был выигран нечестно. Цены на материалы были завышены втрое, а часть работ существует только на бумаге. Ниточки от этого мошенничества ведут в самые высокие кабинеты.

– Какое отношение это имеет к Ляпунову? – спросил Вольский, хотя уже начинал догадываться.

– Самое прямое. Ипполит Матвеевич был тем самым человеком, который визировал все сметы и закрывал глаза на вопиющие несоответствия. Он был, если угодно, смазочным материалом в этом коррупционном механизме. За свои услуги он получал щедрое вознаграждение. Отсюда и его визиты в Английский клуб, и дорогие любовницы, и жизнь не по средствам. Но Ляпунов был не только алчным, но и трусливым. А в последнее время – еще и неосторожным. Он начал требовать больше. И, что еще хуже, начал говорить. Намекать своим покровителям, что его молчание стоит дороже.

Анна Загорская сделала паузу, давая Вольскому время осознать услышанное.

– И кто же эти покровители? – его голос был ровным, безэмоциональным, но внутри все напряглось.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Главным выгодоприобретателем в этой истории является некто барон Леопольд Карлович фон Дорн. Владелец сталелитейных заводов, мануфактур, человек с безупречной репутацией в свете и волчьей хваткой в делах. Именно его заводы получили подряд на поставку рельсов по заоблачной цене. Ляпунов был его ручной собачкой. Но собачка начала кусаться. А таких собак, господин советник, обычно усыпляют.

Барон фон Дорн. Имя прогремело в тишине кабинета, как пушечный выстрел. Вольский знал это имя. Его знал весь Петербург. Меценат, благотворитель, вхожий в Зимний дворец. Его особняк на Английской набережной был одним из центров светской жизни столицы. Фигура почти неприкосновенная.

– У вас есть доказательства? – спросил Вольский.

– У меня есть вот это. – Она развернула листок. Это была копия банковского векселя на предъявителя на огромную сумму, выписанного одной из подставных контор барона на имя некоего господина, чья фамилия была написана неразборчиво. Но подпись поверенного, заверившего сделку, была четкой и ясной: И. Ляпунов. – А еще у меня есть свидетель. Мелкий клерк из конторы барона, которого уволили за пьянство. Он готов дать показания, если ему гарантируют безопасность. Он утверждает, что за неделю до смерти Ляпунов встречался с фон Дорном в его загородном имении. Разговор был на повышенных тонах. Ляпунов уехал оттуда бледный как полотно.

Вольский взял вексель. Бумага была настоящей. Подпись – тоже. Это была не просто версия. Это была полноценная следственная линия. Та самая, которую он искал. Та самая, которая выводила убийцу за пределы Департамента и давала ясный, понятный мотив: деньги и страх разоблачения. Убийство Катина в эту схему тоже укладывалось: возможно, дотошный титулярный советник случайно наткнулся на след махинаций своего коллеги и его тоже пришлось убрать как опасного свидетеля. Все было логично. Гладко. Убедительно.

Именно это его и насторожило.

– Почему вы принесли это мне? – спросил он, поднимая на нее взгляд. – Почему не напечатали в своей газете? Это же бомба. Тираж вашего «Листка» взлетел бы до небес.

Она невесело усмехнулась.

– Потому что я не самоубийца, господин Вольский. Если я напечатаю это без официального подтверждения, без ареста, без следствия, меня на следующий же день найдут в Мойке. Или мой редактор получит из канцелярии градоначальника предписание, после которого газета просто перестанет существовать. Барон фон Дорн – это не мелкий мошенник с Сенной. У него слишком длинные руки. Я даю эту информацию вам, потому что вы – единственный, кто, по слухам, не боится идти против течения. Вы начнете расследование, арестуете барона, и вот тогда я смогу написать свою статью. Это взаимовыгодное сотрудничество. Вы получаете разгадку, я – материал и возможность остаться в живых.

Она говорила откровенно, даже цинично. И в этом цинизме было больше правды, чем во всех присягах и клятвах, которые Вольский слышал в залах суда.

– Откуда вам известно, что я ищу убийцу именно внутри Департамента? – это был последний, контрольный вопрос.

– Я же журналистка, – она снова улыбнулась, но на этот раз в ее глазах мелькнуло что-то жесткое. – Моя работа – знать то, чего знать не положено. У меня есть свои источники. Даже в этом наглухо запертом здании.

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

– Я оставлю это вам. Мой адрес вы найдете в редакции, если я вам понадоблюсь. Надеюсь, вы правильно воспользуетесь моим скромным подарком.

Она кивнула ему и вышла так же стремительно и бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь легкий запах фиалок и копию векселя, лежавшую на столе, как подброшенная змеиная кожа.

Вольский еще долго сидел неподвижно, глядя на документ. Он чувствовал себя игроком в шахматы, которому противник неожиданно подсказал блестящий, выигрышный ход. Но опытный игрок знает: самые опасные ловушки часто маскируются под подарки.

Версия Анны Загорской была безупречна. Она объясняла все: и мотив Ляпунова, и его подавленное состояние, и внезапное богатство. Она давала следствию ясное, респектабельное направление. Генерал Хвостов будет в восторге. Арестовать такого туза, как фон Дорн, – это не просто закрыть дело об убийствах, это совершить гражданский подвиг. Звезды и чины посыплются как из рога изобилия.

Но что-то мешало. Что-то царапало сознание, как та еле заметная царапина на подоконнике в кабинете Ляпунова. Эта история была слишком хорошо сложена. Слишком литературна. В ней был злодей, жертва, мотив, улика. Она походила на хорошо написанный роман, а не на кровавую, бессмысленную прозу настоящего убийства. Настоящие преступления всегда оставляют рваные края, нестыковки, абсурдные детали. А здесь все было подогнано одно к другому с дьявольской точностью.

И пуговица. Старая оловянная пуговица. Какое отношение она имела к элегантному барону фон Дорну и его финансовым махинациям? Зачем убийце, нанятому бароном, оставлять такую странную, личную метку? Это не вязалось. Это было из другой оперы.

Он подошел к окну и чуть отодвинул тяжелую штору. Снаружи все тот же серый, непроглядный туман обволакивал город. И Вольскому вдруг пришло в голову, что версия, подброшенная ему журналисткой, – это такой же туман. Искусно созданная дымовая завеса, призванная скрыть истинное направление главного удара. Кто-то очень умный и расчетливый направлял его по этому следу. Кто-то, кто хотел, чтобы полиция вцепилась в барона, как бульдог, и потратила все свои силы на борьбу с этим гигантом, пока настоящий убийца, тот, что с оловянной пуговицей на старом мундире, спокойно заметает следы или готовит новый удар.

Кто? Сама журналистка, используемая вслепую? Или тот, кто дал ей эту информацию?

Он вернулся к столу. Нет, отмахиваться от этой нити было нельзя. Она была слишком серьезна. Но и слепо идти по ней было бы самоубийством. Он должен был разыграть свою партию.

Он вызвал Белецкого. Капитан вошел, как всегда, собранный и готовый к действию.

– Захар Игнатьич, – сказал Вольский, протягивая ему копию векселя. – У нас появилось новое направление.

Белецкий быстро пробежал глазами документ. На его честном лице отразилось удивление, смешанное с азартом.

– Барон фон Дорн… Вот это поворот! Так значит, все дело в деньгах? И убийца – не наш?

– Возможно, – уклончиво ответил Вольский. – А возможно, кто-то очень хочет, чтобы мы так думали. Поэтому действовать будем крайне осторожно. Никаких арестов, никаких официальных запросов. Я хочу, чтобы вы взяли двух самых толковых филеров, которым можно доверять как себе, и установили за бароном и его особняком самое тщательное, но совершенно невидимое наблюдение. Мне нужно знать все: кто к нему приходит, кто уходит, с кем он встречается, где бывает. Каждый его шаг. И соберите мне все, что сможете найти на этого человека. Неофициально. Газетные вырезки, светские сплетни, слухи с биржи. Любую мелочь.

– Но, Аркадий Петрович, если он действительно виновен, мы же упускаем время! Он может скрыться или уничтожить улики! – в голосе Белецкого впервые прозвучало несогласие.

– Если он виновен, он никуда не скроется, – твердо сказал Вольский. – Он слишком уверен в своей безнаказанности. А если он – лишь пешка в чужой игре, то, спугнув его, мы потеряем шанс увидеть руку игрока. Действуйте, капитан.

Белецкий козырнул и вышел.

Вольский остался один. Он снова взял в руки оловянную пуговицу, холодную и тяжелую. И подброшенную журналисткой бумагу. Две улики. Два разных мира. Мир старой, забытой обиды, пахнущей нафталином и порохом. И мир новых, бешеных денег, пахнущий дорогими сигарами и предательством. Они не могли существовать в одном деле. А значит, одна из них была ложью.

И его задача теперь – понять, какая именно. Он чувствовал, что расследование разделилось на два потока, как мутные воды Невы, огибающие остров. Один поток был видимым, бурным, он вел к роскошным дворцам на набережной. Другой – тихим, подводным, он уходил в темные, заиленные глубины прошлого. И где-то там, в этой мути, скрывалось настоящее чудовище.