Читать книгу Тени Белого бала - - Страница 1

Воздух в девичьей был густ и неподвижен, пропитанный летучими ароматами фиалковой воды и горячего воска. Он казался таким плотным, что его можно было бы зачерпнуть ладонью, как густой мед. Июньское солнце, уже клонясь к закату, пробивалось сквозь тяжелые шторы из лионского шелка, разрезая полумрак косыми золотыми лезвиями, в которых плясала невесомая пыль. Анастасия стояла перед огромным венецианским зеркалом в потемневшей от времени раме, и отражение отвечало ей взглядом незнакомой, пугающе взрослой девицы. Белое платье из тончайшего муслина, почти невесомое, облегало ее стан и струилось вниз мириадами складок, напоминая застывший водопад. Белое. Все должно было быть белым сегодня. Граф Орлов, известный своим эксцентричным вкусом, объявил Белый бал, и вся Москва, по крайней мере та ее часть, что еще не уехала в деревни, с ажиотажем приняла вызов. Белые платья, белые перчатки, белые цветы в волосах.

Полина, ее верная горничная, приземистая и крепкая, как боровик, сноровисто закалывала последнюю жемчужную шпильку в сложную прическу, увенчанную веточкой флердоранжа. Ее грубоватые пальцы двигались с удивительной ловкостью.

– Вот и готово, княжна. Истинная лебедушка, – проговорила она с довольным кряхтением, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

Анастасия едва слышала ее. Взгляд серых глаз был прикован к своему двойнику. Ей было девятнадцать лет, возраст, когда жизнь должна казаться бесконечной летней дорогой, залитой солнцем. Так и было еще прошлой весной. Но теперь что-то изменилось. Над всей этой ослепительной белизной, над блеском балов, над беззаботным смехом в гостиных нависла невидимая тень. Она просачивалась в разговоры обрывками фраз, тревожным шепотом, который тут же смолкал при появлении дам. «La Grande Armée», «Неман», «Император». Эти слова, произнесенные по-французски, языку ее детства, языку Руссо и первых романов, теперь звучали как набат.

– Вы чем-то опечалены, Настенька? – голос Полины вернул ее из тягучих раздумий. – Уж не князь ли Курагин снова вам досадил?

Анастасия вздрогнула. Одно лишь упоминание этого имени вызывало в ней неприятный внутренний холод, словно кто-то провел по спине куском льда.

– Не говори о нем, Поля. Прошу тебя.

Она отвернулась от зеркала, прошлась по комнате. Легкий муслин зашелестел, будто испуганная птица. На маленьком столике у окна лежала раскрытая книга – «Новая Элоиза». История запретной, всепоглощающей страсти, которая казалась ей такой прекрасной и такой далекой, как звезда на ночном небе. А рядом, поверх книги, лежал веер из слоновой кости, подарок отца. Она взяла его, провела пальцем по тонкой резьбе. Веер был холодным и гладким, как камень. Таким же холодным и гладким был князь Андрей Курагин. Он был красив, этого нельзя было отрицать, той античной, совершенной красотой, от которой веет музейной пылью. Но в его светло-голубых глазах Анастасия никогда не видела тепла. Лишь ледяное пламя, которое вспыхивало, когда что-то шло не по его воле. И еще она помнила его руки. Сильные, аристократические, с длинными пальцами. Однажды в имении она видела, как этой рукой он до полусмерти забил хлыстом провинившуюся борзую. И на его лице не дрогнул ни один мускул.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел ее отец, граф Андрей Ильич Ростопчин. Высокий, сутулый, с седыми висками и лицом, которое за последние месяцы будто высекли из камня, избороздив глубокими морщинами тревоги. Он был одет во фрак, но выглядел так, словно только что вернулся с поля боя, а не готовился к балу. В руках он держал бокал с хересом.

– Ты готова, душа моя? – его голос был хриплым. Он остановился на пороге, оглядывая дочь с какой-то мучительной нежностью. – Ты прекрасна. Как твоя покойная матушка в день нашей помолвки.

Он подошел ближе, и Анастасия уловила не только запах хереса, но и другой, более резкий – запах табака и пыли от старых карт, которые он часами разглядывал в своем кабинете, двигая по ним оловянных солдатиков.

– Благодарю, батюшка.

– Я говорил с князем, – сказал он без предисловий, избегая ее взгляда. – Он будет сегодня на балу. Андрей ждет твоего ответа. Анастасия… я прошу тебя, будь благоразумна.

Анастасия опустила веер. Комната вдруг показалась душной.

– Батюшка, мы ведь уже говорили об этом. Я не могу.

– Не можешь? – в его голосе прорезались жесткие нотки. – Что значит «не можешь»? Курагин – один из богатейших людей России. Он герой, патриот, близкий ко двору. В такое время, как наше, это не просто удачная партия, это… это крепость, Настя. Укрытие. Ты хоть понимаешь, что грядет? Этот корсиканский выскочка не остановится на границе. Он приведет сюда всю Европу.

Он осушил бокал одним глотком и поставил его на столик с такой силой, что хрусталь жалобно звякнул.

– А что, если я не ищу крепости? Что, если я…

– Мечтаешь о любви из французских романов? – он с горькой усмешкой кивнул на книгу. – Жизнь – это не роман, дочка. Это суровая проза. И сейчас начинается ее самая страшная глава. Я хочу быть уверен, что ты и Софья будете в безопасности. Что у тебя будет защитник. Сильный, решительный.

– Князь Курагин жесток, батюшка. В нем нет сердца.

– В нем есть сталь, – отрезал отец. – И в грядущие дни сталь будет цениться куда дороже сердца. Подумай об этом. Подумай о сестре. Подумай обо мне. Я старею.

Он поцеловал ее в лоб, его губы были сухими и горячими. Потом развернулся и вышел, оставив за собой шлейф тревоги, который не мог развеять никакой фиалковый аромат. Анастасия подошла к окну и резко отдернула штору. Москва лежала внизу, залитая мягким светом заката. Золотые купола церквей горели, как неугасимые лампады. Издалека доносился перезвон колоколов к вечерне, стук копыт по булыжнику, смех прохожих. Город жил своей обычной, неспешной, мирной жизнью. И от этого контраста с отцовскими словами и с ее собственной тревогой становилось невыносимо страшно.

Особняк графа Орлова на Пречистенке сиял, как сказочный дворец, выброшенный на берег ночной Москвы. Сотни свечей в окнах и фонарей в саду сливались в одно сплошное дрожащее зарево, бросая вызов наступающим сумеркам. Нескончаемая вереница карет подкатывала к парадному крыльцу, и ливрейные лакеи с бесстрастными лицами распахивали дверцы, выпуская наружу шелест шелков, блеск эполет и волны разгоряченного, надушенного воздуха.

Когда Анастасия, ведя под руку отца, вошла в огромный бальный зал с белыми мраморными колоннами, ее на мгновение ослепило. Белый цвет, отраженный в тысячах граней хрустальных люстр, в зеркалах, в бриллиантах на шеях дам, создавал иллюзию нереального, почти стерильного пространства, где нет места теням и тревогам. Оркестр, спрятанный на хорах, играл полонез, и пары торжественно двигались по натертому до зеркального блеска паркету. Все вокруг улыбались, обменивались поклонами и любезностями, но в самой этой нарочитой праздности чувствовалось напряжение, как в натянутой струне.

– Mon Dieu, какое великолепие! – прошептала рядом пожилая княгиня Мещерская, обмахиваясь веером. – Граф Орлов, как всегда, превзошел сам себя. Словно и нет никакого Бонапарта.

Эта фраза, сказанная шепотом, прозвучала для Анастасии громче музыки. Она огляделась. Мужчины, сбившись в небольшие группы у колонн, говорили отнюдь не о погоде. Их лица были серьезны, жесты резки. До нее долетали обрывки: «…Барклай отступает, это позор…», «…вся надежда на Багратиона…», «…говорят, он перешел Неман три дня назад…». Стоило ей приблизиться, как разговоры тут же смолкали, сменяясь светской болтовней о последней премьере или скачках. Война была здесь, в этом зале, невидимым гостем, чье присутствие все ощущали, но боялись назвать по имени.

Отец оставил ее на попечение старой тетушки и тут же присоединился к одному из таких кружков. Анастасия видела, как его лицо снова окаменело. Она чувствовала себя одинокой и потерянной в этом бурлящем белом котле. Она ответила на несколько поклонов, обменялась ничего не значащими фразами с подругами, но мыслями была далеко. Ей казалось, что все это – огромный, роскошный спектакль, разыгрываемый на краю пропасти. Эти бриллианты, эти улыбки, этот смех – все было хрупко, как тонкий лед на весенней реке.

– Княжна, вы сегодня затмеваете даже свет этих люстр. Позволите ли удостоиться чести?

Голос за спиной заставил ее замереть. Она знала, кому он принадлежит, еще до того, как обернулась. Князь Андрей Курагин стоял перед ней, слегка склонив голову. Белый бальный костюм сидел на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч и атлетическую стать. В голубых глазах не было и тени улыбки.

– Князь, – она сделала книксен, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимающие веер.

Они закружились в вальсе. Он вел ее уверенно, властно, его рука на ее талии была твердой и горячей сквозь тонкую ткань перчатки. Они молчали несколько кругов, и это молчание было тяжелее любых слов. Музыка кружила их, огни люстр сливались в сплошные огненные полосы.

– Ваш отец сказал мне, что вы еще не готовы дать ответ, – наконец произнес он тихо, так, чтобы слышала только она. Его дыхание коснулось ее виска. – Что смущает вас, княжна Анастасия? Мое состояние? Мой титул? Моя верность государю?

– Ничто из этого, князь, – ответила она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. – Вы достойный человек.

– Но? – он чуть крепче сжал ее талию. – Всегда есть «но», когда женщина хочет отказать. Я хочу услышать его.

Она подняла на него глаза. Его лицо было совсем близко. Совершенное, холодное, непроницаемое.

– Я вас не люблю, князь.

На его губах промелькнула тень усмешки, но она не коснулась глаз.

– Любовь – это причуда для поэтов и бедных девиц. Дворяне заключают союзы. Я предлагаю вам союз, княжна. Я предлагаю вам защиту, положение, будущее. А вы говорите мне о чувствах. Это несерьезно. Особенно сейчас.

– Для меня это серьезно.

– Вы упрямы, – его голос стал жестче. – Эта черта может быть очаровательной в мирное время. Но мирное время кончилось. Вы стоите на пороге бури, а рассуждаете о цвете облаков. Я тот, кто может удержать вас на ногах, когда поднимется ветер. Подумайте об этом. Я не привык ждать долго. И не привык получать отказы.

Музыка закончилась. Он поклонился, его губы на мгновение коснулись ее руки поверх перчатки. Это прикосновение обожгло ее холодом. Он оставил ее посреди зала и отошел к группе офицеров, а Анастасия чувствовала себя так, словно только что избежала падения в ледяную воду. Не ухаживание. Ультиматум. Вот чем были его слова.

Она нашла убежище на балконе, жадно вдыхая прохладный ночной воздух. Музыка и гул голосов доносились отсюда приглушенно. В саду было темно, лишь редкие фонари выхватывали из мрака силуэты деревьев и белые статуи, похожие на призраков. Она прислонилась лбом к холодной мраморной балюстраде. Так вот оно что. Ее мир, такой привычный, такой надежный, трещал по швам. И люди в нем менялись, сбрасывая маски. Отец, всегда такой добрый и понимающий, теперь видел в ней лишь объект для выгодной сделки во имя безопасности. Князь Курагин, блистательный аристократ, оказался безжалостным торговцем, предлагающим защиту в обмен на ее свободу, на ее душу.

Загремели первые аккорды мазурки. Этот танец, с его быстрыми поворотами, притоптыванием каблуков, всегда казался ей воплощением русской удали, безудержного веселья. Но сегодня в четком, почти военном ритме ей слышался грохот приближающихся армий. Стук каблуков по паркету сливался в ее воображении со стуком тысяч подкованных сапог по пыльным дорогам Европы, ведущим на восток.

Она знала, что должна вернуться в зал, улыбаться, танцевать. Но что-то внутри нее надломилось. Ослепительная белизна бала вдруг показалась ей похоронной. Это были не проводы лета. Это были проводы целой эпохи. Проводы ее безмятежной юности, которая таяла, как снег под апрельским солнцем, оставляя после себя лишь холодную талую воду разочарования и смутную, леденящую душу тревогу. Последний вальс был оттанцован. Последняя мазурка отгремела. Впереди, за освещенными окнами этого призрачного белого дворца, простиралась тьма, и в этой тьме уже разгоралось пламя, которому суждено было поглотить ее дом, ее город и ее мир. Но об этом она еще не знала. Она лишь чувствовала его далекий, еще нестерпимый жар на своей коже.