Читать книгу Тени Белого бала - - Страница 4

Первые сутки в пустом доме прошли в тишине, но это была не та тишина, что приносит покой. Эта тишина имела плотность и вкус – вкус пыли, оседавшей на бархате мебели, и привкус металла во рту от непроходящего страха. Она была живой, эта тишина; она дышала в пустых коридорах, шуршала забытой на полу газетой, скрипела половицей на втором этаже, заставляя замирать и вслушиваться в гул собственной крови в ушах. Анастасия и Полина забаррикадировали парадную дверь тяжелым комодом из карельской березы и задвинули все щеколды на черном входе. Ставни на окнах первого этажа были наглухо закрыты, превратив некогда светлые комнаты в сумрачные, гулкие пещеры, где единственным источником света были тонкие, как лезвия, полосы дня, пробивавшиеся сквозь щели.

Они устроили себе убежище в маленькой комнате Полины под самой крышей, с одним окном, выходившим во внутренний двор. Оттуда, если прижаться щекой к прохладному стеклу, был виден кусочек неба и верхушки старых лип в саду. В этой комнате они ели свой скудный запас хлеба и вяленого мяса, пили воду из ведра, которое Полина с риском для жизни наполнила ночью у колодца, и почти не разговаривали. Слова казались неуместными, громкими, они нарушали хрупкое оцепенение, которое обе женщины приняли за подобие безопасности. Анастасия часами сидела на жестком сундуке, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Ее мысли не текли, а ворочались, как тяжелые камни. Она пыталась представить себе, где сейчас карета, где отец и Софья, но воображение рисовало лишь хаос дороги, опрокинутые повозки и растерянные лица. Эта неизвестность была пыткой, куда более изощренной, чем прямая угроза.

На второй день звуки вернулись. Сначала это был далекий, низкий гул, похожий на рокот приближающейся грозы, от которого едва заметно дрожали стекла. Потом гул распался на отдельные составляющие: мерный, тяжелый топот тысяч ног по булыжнику, скрип колес артиллерийских лафетов и резкие, гортанные выкрики команд на чужом языке. Французы входили в город. Анастасия припала к окну, стараясь разглядеть что-нибудь через листву. Она не видела солдат, но видела, как по небу, отражаясь от низких облаков, поползли странные тени. И слышала. Чужая речь лилась по улицам Москвы, заполняя пустоту, утверждая свое право на этот город. Она знала этот язык с детства, он был языком ее первых книг, ее гувернанток, языком элегантных бесед в гостиных. Теперь он звучал иначе – грубо, властно, как лязг засова в тюремной камере.

Полина сидела в углу, перебирая в руках маленький медный крестик. Ее лицо окаменело.

– Богородица, Заступница… – шептала она, и ее шепот был единственным русским звуком в этом новом, захваченном мире.

К вечеру город изменился окончательно. Упорядоченный шум марширующих колонн сменился разноголосым гвалтом. Слышался пьяный смех, женские визги, звон разбитого стекла. Несколько раз совсем рядом, на соседней улице, раздавались одиночные выстрелы – короткие, сухие хлопки, после которых наступала особенно жуткая тишина. Порядок, с которым армия входила в город, рассыпался, уступая место хаосу грабежа. Великая Армия, освободительница Европы, превращалась в стаю голодных волков, дорвавшихся до беззащитной добычи.

Анастасия заставила себя отойти от окна. Она понимала, что их убежище ненадёжно. Их дом, большой, богатый, был слишком соблазнительной целью. Рано или поздно они придут и сюда. Она оглядела маленькую каморку. Здесь негде было спрятаться.

– Полина, – ее голос был хриплым, непослушным. – Мы спустимся вниз. В винный погреб.

Вход в погреб был в дальнем конце кухни, замаскированный тяжелым дубовым люком, который обычно прикрывал старый ковер. Спустившись по скользким каменным ступеням, они оказались в царстве холода и темноты. Воздух был сырым, пах винной плесенью, землей и временем. Они зажгли огарок свечи, и его слабое пламя выхватило из мрака длинные стеллажи с пыльными бутылками, похожими на застывших солдат, и несколько пустых бочек в углу.

– Сюда, – прошептала Анастасия, указывая на пространство за бочками. – Если они спустятся, может, не заметят сразу.

Они забились в самый темный угол, укрывшись старой мешковиной. Свечу пришлось погасить. Мрак обступил их, плотный и почти осязаемый. Теперь единственным окном в мир были звуки, доносившиеся сверху. И они не заставили себя ждать.

Сначала послышался оглушительный треск – выламывали дверь черного хода. Затем – топот нескольких пар тяжелых сапог по плитам кухни. Грубые, торжествующие голоса. Они говорили на смеси французского с какими-то другими, незнакомыми Анастасии наречиями. Послышался грохот – это опрокинули стол. Звон разбитой посуды. Кто-то нашел остатки провизии, и раздались довольные возгласы. Их шаги разнеслись по всему первому этажу. Анастасия слышала, как они ходят по гостиной, по кабинету отца. Глухой удар – это, наверное, взломали ящик бюро. Протяжный скрип – сорвали со стены картину. Дом стонал под их ногами, как живое существо под ножом мясника.

Анастасия сидела, не дыша, вцепившись в руку Полины. Ее собственное тело казалось чужим, деревянным. Она была не человеком, а одним сплошным, напряженным слухом. Она различала все: как кто-то пытается подобрать мелодию на расстроенном рояле, как другой с руганью сдирает с окон тяжелые шторы. Это было не просто ограбление. Это было осквернение. Они не просто забирали вещи – они уничтожали ее мир, ее прошлое, топча его грязными сапогами.

Потом шаги послышались на лестнице, ведущей наверх.

– Эй, Пьер! Посмотри здесь! Может, девки спрятались! – крикнул кто-то снизу.

Раздался пьяный хохот.

Сердце Анастасии пропустило удар и забилось часто-часто, как крылья пойманной птицы. Они идут наверх. Прямо над их головами загремели сапоги. Она слышала, как они с треском распахивают двери в спальни, в ее комнату, в детскую Софьи. Грохот, ругань. Они искали не только ценности. Они искали живых.

Внезапно в кухне над их головами снова раздались голоса. Кто-то споткнулся обо что-то на полу.

– Qu'est-ce que c'est? – спросил один голос. – Что это?

– Un tapis. Ковер, – ответил другой.

Пауза. Анастасия почувствовала, как ледяная струйка пота потекла у нее по спине. Она поняла, что произошло. В спешке они забыли прикрыть люк ковром.

– Посвети-ка сюда. Под ним что-то есть.

Раздался скрип сдвигаемого в сторону ковра, затем глухой удар – тяжелый люк откинули. В прямоугольнике над их головами появился мутный свет фонаря.

– Une cave! Погреб! А ну, парни, там наверняка лучшее винцо!

Полина рядом тихо всхлипнула и зажала рот рукой. Анастасия зажмурилась, прижимаясь к холодной, влажной стене. Бежать было некуда. Кричать – бессмысленно. Конец.

Первый солдат спрыгнул вниз, тяжело приземлившись на каменный пол. Свет фонаря метнулся по стенам, по бутылкам. За ним спустился второй, пониже ростом, с осповатым лицом и жадными, бегающими глазками. Третий остался наверху, у люка.

– О-ля-ля! Смотри, Жак! Тут хватит на всю роту! – сказал первый, высокий, с рыжими усами, и схватил со стеллажа бутылку. Он сноровисто отбил горлышко о край полки и жадно припал к осколкам, проливая темное вино себе на грязный мундир.

Второй, Жак, не спешил к вину. Его взгляд, цепкий и хищный, шарил по темным углам. Фонарь в его руке дрожал, бросая по стенам пляшущие, уродливые тени. И луч света замер, наткнувшись на их укрытие за бочками.

– А это еще что? – проговорил он медленно, с неприятной усмешкой. – Посмотрите-ка, Франсуа. Кажется, мы нашли не только вино.

Он сделал шаг к ним, поднимая фонарь выше. Свет ударил Анастасии в глаза, ослепляя. Она инстинктивно заслонилась рукой.

– Вылезайте, крыски, – прошипел Жак. – Не бойтесь, мы не кусаемся. Если нас хорошо попросить.

Франсуа, оторвавшись от бутылки, обернулся. Увидев женщин, он издал радостный, животный клич.

– Magnifique! Две! И одна совсем молоденькая! Сегодня наш счастливый день!

Полина затряслась всем телом, бормоча бессвязные молитвы. Анастасия же, наоборот, застыла. Страх достиг той высшей точки, за которой начинается странное, холодное спокойствие. Она медленно поднялась на ноги, отстраняя от себя дрожащую Полину, и вышла из-за бочек. Она не опустила глаза. Она смотрела прямо в лицо Жаку, в его маленькие, поросячьи глазки, и в ее взгляде не было мольбы. Только ледяное презрение.

Эта немая дуэль взглядов, возможно, спасла ее на несколько секунд. Солдат был озадачен. Он ожидал слез, криков, но не этой гордой, несгибаемой позы.

– А, аристократка! – протянул он, распознав в ее осанке и чертах лица породу. – Тем лучше. Они обычно сговорчивее.

Он шагнул к ней и протянул свою грязную, покрытую ссадинами руку, чтобы схватить ее за плечо. Анастасия отшатнулась, но спиной уперлась в холодный камень стены.

И в этот самый момент сверху, из люка, раздался спокойный, но властный голос:

– Qu'est-ce qui se passe ici? Что здесь происходит?

Все трое вздрогнули и подняли головы. В проеме люка стояла фигура офицера. Свет с кухни падал на него сзади, превращая его в темный силуэт, но были видны золотые эполеты на плечах и точеная линия профиля.

– Mon capitaine! – вытянулся в струнку Франсуа, едва не выронив бутылку. – Мы… мы нашли немного провизии. И…

– И что? – Голос офицера был ровным, без тени гнева, но в этой ровности чувствовалась сталь. – Доложите, сержант.

Жак, опустив фонарь, промямлил:

– Нашли двух женщин, капитан. Прятались здесь.

Офицер помолчал мгновение, затем легко, одним движением, спрыгнул в погреб. Он был высок, строен, и даже его походный мундир, пыльный и потертый, сидел на нем с какой-то врожденной элегантностью. Он сделал несколько шагов вперед, и свет от фонаря упал на его лицо.

Анастасия замерла. Она ожидала увидеть жестокость, триумф победителя, пьяный блеск в глазах. Но ничего этого не было. Лицо офицера было бледным, почти изможденным. Под темными глазами залегли глубокие тени. А в самих глазах, умных и проницательных, не было ни злобы, ни радости завоевателя. В них была лишь бездонная, вселенская усталость. Усталость человека, который видел слишком много смертей, слишком много грязи, слишком много бессмысленности. Он смотрел не на нее, а как будто сквозь нее, и его взгляд был взглядом врача, констатирующего неизлечимую болезнь мира.

– Оставьте их, – сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приказ.

– Но, капитан… – начал было Жак, в его голосе прозвучало возмущение. – Это же просто русские… добыча…

Офицер медленно повернул к нему голову. Он не повысил голоса, не сделал ни одного резкого движения. Он просто посмотрел на сержанта. И в этом взгляде было что-то такое, отчего тот попятился, ссутулился и замолчал.

– Я сказал, оставьте их, – повторил офицер. – Вы грабите дом. Этого достаточно. Солдаты Великой Армии не насильники. Или я ошибаюсь, сержант Дюбуа?

Последняя фраза прозвучала с едва уловимой, ледяной иронией. Сержант, которого он назвал Дюбуа, покраснел до корней волос.

– Никак нет, мой капитан.

– Тогда вы оба – наверх. И заберите с собой того, кто стоит на карауле. Обыщите дом и ждите меня на улице. Живо.

Солдаты, не смея ослушаться, бросили на Анастасию злобные, разочарованные взгляды и, подсаживая друг друга, выбрались из погреба. Их тяжелые шаги быстро затихли в отдалении.

В погребе остались только они трое. Анастасия, съежившаяся в углу Полина и этот странный, усталый офицер. Он не смотрел на них. Он подошел к стеллажу, взял одну из уцелевших бутылок, повертел ее в руках, рассматривая этикетку. Его движения были неторопливыми, почти рассеянными.

– Шато Марго тысяча восемьсот второго года, – проговорил он вполголоса, словно самому себе. – Ваш отец, мадемуазель, был ценителем.

Он поставил бутылку на место и только тогда обернулся к Анастасии. Теперь, когда непосредственная угроза миновала, к ней вернулась способность мыслить. И первой ее мыслью была жгучая, унизительная обида. Ее спасли. Ее, княжну Ростопчину, в ее собственном доме спас от бесчестия враг, оккупант, один из тех, кто принес горе на ее землю. Это было невыносимо.

Она выпрямилась, одернула платье и шагнула вперед.

– Monsieur, – начала она на безупречном французском, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал холодно и твердо. – Je vous remercie de votre intervention. Mais nous n'avons pas besoin de votre pitié. Позвольте спросить, что вам угодно в этом доме?

Он вскинул брови. Удивление, промелькнувшее в его глазах, было искренним. Он явно не ожидал услышать здесь такую чистую парижскую речь. Он оглядел ее с новым интересом – не как мужчина женщину, а как ученый, обнаруживший редкий, неожиданный экземпляр.

– Вы говорите по-французски, мадемуазель, – констатировал он. В его голосе не было ни лести, ни насмешки, лишь сухая констатация факта.

– В России многие образованные люди говорят на языке Вольтера и Руссо, – с вызовом ответила она. – Хотя в последнее время мы начинаем в этом раскаиваться.

Он позволил себе слабую, мимолетную улыбку, которая лишь подчеркнула усталость на его лице.

– Боюсь, Вольтер не несет ответственности за действия капралов, которые его никогда не читали. Меня зовут капитан Жан-Люк де Бомон. Мой отряд расквартирован в этом квартале. Я вошел, услышав шум.

– Вы хотите сказать, что пришли наводить порядок? – в ее голосе прозвучал нескрываемый сарказм. – Весьма похвально. Правда, несколько поздно.

Он не обиделся на ее тон. Он лишь снова обвел взглядом разгромленный погреб, и в его глазах промелькнула тень отвращения.

– Война – это уродливое ремесло, мадемуазель. Она высвобождает в людях самое дурное. Я не строю иллюзий на этот счет.

– И тем не менее, вы здесь, капитан.

– Да, – ответил он просто. – Я здесь.

Наступила пауза. Они стояли в нескольких шагах друг от друга в полумраке винного погреба, посреди руин ее прежней жизни. Русская княжна и французский офицер. Враги по определению, по крови, по присяге. Но в этот момент Анастасия впервые увидела перед собой не безликого «француза», не солдата с орлом на кивере, а просто человека. Человека, в чьих глазах была та же боль и та же усталость, что и в ее собственной душе. Это было пугающее, немыслимое открытие. И оно лишало ее простой, ясной ненависти, которая одна могла бы дать ей силы.