Читать книгу Мир, написанный о ней - - Страница 5

Европа.

Каждый раз она придумывала себе новые имена. Сколько я ни пытался сам придумать ей имя – она все равно плевала на него, не смотря на документы и в паспорт. Я все время слушал придуманные ей имена и осознавал – не те. Это все не ее имя, не настоящее. Когда-то давно, когда я только получил власть над новыми мирами, я помнил, как ее зовут. Я помнил, какой трепет вызывало у меня созвучие тех славных букв. Теперь я могу наслаждаться только разбитыми и разбросанными по миру осколками прежнего восторга. Она точно помнила свое имя, пронесла его через века и сотни человеческих циклов. Но она отказывалась говорить его мне. А я чувствую, как мне не хватает этого, когда зовешь ее по имени и ощущаешь, как медленно приятная дрожь пронимает тело от затылка до пят.

Европа.

Я долго перекатывал это имя на языке, глядя в белый потолок над постелью. Лежал и смотрел на маленькие светильники над головой. Они звенели мне, как будто на непонятном мне языке пытались рассказать о тайне Ее имени.

– Европа. – вырвалось на этот раз уже вслух. Неожиданно это имя оттолкнулось от стен и в темноте вернулось ко мне же.

Звук неправильный. Не тот, который хотелось бы услышать. Хочется ускользнуть от этих слипшихся слогов. В ответ из окна блеснули молочные звезды.

Я вернулся сюда спустя некоторого времени тяжкого размышления и застал Лита не спящим. И мне теперь не спалось тоже. Бессонница взяла победу и на правах выигравшей имела право мучить пораженное тело так, как заблагорассудится фантазии. Я встал с постели, тяжелый, и в одних пижамных брюках вышел вон из комнаты. На плечи будто положили целый небесный свод к купе со всеми известными звездами. На столе с вечера осталась откупоренная бутылка коньяка. Добротный коньяк, даже слишком благородный, чтобы им напиваться. Голова гудела, а ноги косило куда-то в сторону. Около бутылки – одинокий стакан, рядом с окнами – небрежно придвинутое кресло. Я упал в него, как на белое облако, растекся с покачивающимся в руке стаканом. Луна спряталась от меня высоко в небосвод. Вместо нее стеклянный рай охраняли горящие огни неспящего мегаполиса. Небоскребы зажгли свои огни, пестря рекламами с женщинами в купальниках, с мужчинами и их счастливыми лицами – тонны выработанного света. В садах зажигались прожекторы, освещающие веселящихся людей. Толпы забивали под завязь залы, отрываясь так, как их учила поп-культура. Я смотрел на соседний дом, в окнах которого горели бордовые лампы. За закрытыми шторами извивались безликие тени, а потом угоняли свои гладкие силуэты под руку с другой тенью. Ничего интересного.

В моменты, когда окно перестает быть достойным средством развлечения, а сюжеты за чужими стеклами приедаются, остается только рассматривать свое смутное отражение. Надоело. Вся эта картинка, и этот вечно неуклюже придвинутый стул, и неделю немытый бокал тоже надоел. Окно слегка запотело, но в нем еще можно было рассмотреть очертание впалых глаз, нарисовавшихся под ними и упавшие на щеки мешки и худое угловатое лицо. Мне ничего не оставалось, кроме как махнуть рукой на это лицо и подняться с кресла. Я пошел и, запнувшись о диван, подошел к гардеробу, накинул поверх оголенного торса рубашку.

Мистеру Литу не хотелось пить. Ему хотелось по-свински накидаться, прийти домой на четвереньках и без задних ног уснуть. И выбросить все мысли на помойку вместе с этим несчастным именем.

Европа.

Лит уселся у окна в одном из ближайших баров, где обычно отдыхала всякая молодежь, закидывая третий стакан какого-то пойла. В целом, есть ли важность, что это было. Но, как бы он не пытался, этот образ преследовал его день за днем.

Однажды, в одном из миров, я уже узнавал ее имя. Тогда я, еще молодой литератор, сидел на мраморном блоке, перебирая складки кровавого плаща. Легкая белая тога на мне дарила покой. Взгляд устремился на четкие движения скульптора, с которым я имел честь знаться. Мрамор никогда не привлекал меня своим холодом, но этот художник готов был подарить этому камню все свое тепло. Подобного огня в глазах я не видел ни разу, поэтому скульптор невольно задел мой интерес и впервые привлек все мое существо к мрамору. Я сутки проводил в беседах с этим странным юношей, всматривался в выточенные изгибы. Художник был искусен. Но я не понимал его. А потом он пришел ко мне сам, поздно вечером и, схватив за руку, потащил в мастерскую.

– что ты так неистовствуешь? Что ты хочешь показать мне? – я взмолился, потому что не знал, что этому безумцу так необходимо.

– господин судья, – воскликнул юноша, – я создал шедевр.

Он втащил меня в забитую крошкой мастерскую и поставил перед закинутой вуалью статуей. Я встал впереди и отнял руку от мастера, раздраженный и злой. Я был безумно жесток, ведь до того момента так и не смог отыскать Ее в этом мире. В конце концов было решено унять пыл мастера и позволить ему показать созданную им скульптуру. Я дал знак, что тот может сдернуть вуаль с готовой работы и сбросить пелену с глаз долой. Скульптор вдохнул побольше воздуха в легкие, растянул губы в улыбке, тряхнул черными кудрявыми волосами и дернул за полупрозрачный край.

И я увидел Ее, заключенную в мрамор.

Мастер тогда назвал ее Авророй.

Все это время я, раздраженный мыслями, сидел и смотрел на то, как скульптор высвобождал из мрамора статую женщины, что приходила к нему во снах. я не мог понять, почему этот камень привлек мое внимание, а потом осознал, что этот тончайшей работы мрамор стал Ее новым воплощением. И понял это лишь тогда, когда лицо нашло свое обрамление после ударов клина. Я смотрел на эту женщину, как на самую живую, ведь ее кожа была такой же, как и во всех других мирах. Белая, блестящая жемчужной пылью. Безупречной. Но эти тонкие руки, скрещенные над головой, изогнутый в танце стан, эти полуприкрытые глаза – это все не Авроре.

Я смотрел на статую танцующей жрицы так, будто с меня спали конские шоры. А рядом со мной нежно вздыхал мой молодой скульптор. Он смотрел на эту женщину с такой нежностью, будто эта девушка суждена ему небесами. Он был не женат, и я знал, что всю жизнь свою он готов будет отдать ради пришедшей к нему во сне Авроры. Но в тот день я все же решился поделиться с ним тем, что имя Аврора не должно принадлежать этой танцовщице.

– Аврора, – снова пролепетал юноша, заглядывая в еле проскребленные радужки глаз, – она сама мне сказала.

Меня охватила горечь от того, что Она говорила с ним. Вскоре юноша отказал мне в покупке Авроры, и, наконец, попал под суд за убийство и был осужден на изгнание. Тогда я забрал скульптуру себе и до скончания мира старался заглянуть в ее глаза так, как этот делал молодой мастер. Она так и не пришла ко мне во сне, предпочитая духом пробираться к изгнаннику и лелеять его своими колыбельными.