Читать книгу Венецианская маска - - Страница 1

Последний мазок лег на холст так же тихо, как падает на воду венецианский туман. Кисть в руке Алессии замерла, кончик ее, пропитанный свинцовыми белилами, повис над бликом на холеной щеке сенатора Градениго. Готово. Она отступила на шаг, и ее мужской камзол, грубый и мешковатый, натянулся на плечах. Взгляд художника, холодный и оценивающий, скользнул по полотну. Игра света и тени, кьяроскуро, которому ее учил отец, удалась на славу. Свет, падающий из высокого окна мастерской, выхватывал из полумрака массивный подбородок, самодовольно изогнутые губы и тяжелый, усыпанный перстнями кулак, лежащий на бархате кресла. А в тени оставалось все остальное: пустота в глазах, подрагивающая жилка на виске, страх старения, который Алессия уловила в первую же минуту их знакомства и заботливо спрятала в глубине зрачков на портрете. Сенатор увидит лишь свое величие. Только она, художник, знала, сколько трусости и лжи укрыто под слоями лака и лести.

Мастерская пахла ее миром: терпкий дух льняного масла, скипидара и древесного угля смешивался с сырым запахом канала, что лениво плескался под самыми окнами. Здесь, среди мольбертов, натянутых холстов и банок с растертыми пигментами, она была не Алессией Беллини, дочерью разорившегося живописца, а маэстро Лоренцо Беллини, восходящей звездой венецианской живописи. Имя брата стало ее лучшей маской, прочнее и надежнее любой карнавальной.

«Превосходно, маэстро, превосходно!» – пророкотал сенатор, поднимаясь с кресла. Его голос был таким же маслянистым, как краски на ее палитре. «Вы ухватили саму суть моей натуры. Сила. Власть. Ответственность».

Алессия едва заметно склонила голову, пряча усмешку. Она ухватила суть его кошелька, не более. «Вы были превосходным натурщиком, ваша светлость. Терпеливым и полным достоинства». Ложь давалась ей так же легко, как точный мазок. Ее голос, от природы невысокий, она научилась делать чуть более грубым, отрывистым.

Сенатор удовлетворенно хмыкнул, бросив на стол мешочек с монетами, звякнувший приглушенно и весомо. Он прошелся по мастерской, заложив руки за спину, снисходительно оглядывая эскизы на стенах. Его взгляд был взглядом покупателя на невольничьем рынке. «Талант, несомненно, у вас есть, Беллини. Главное – не возгордитесь. Венеция не любит гордецов. Она любит тех, кто знает свое место».

Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как смола. Алессия почувствовала, как под грубой тканью рубашки и тугой повязкой, утягивающей грудь, по спине пробежал холодок. Он говорил не о ней, не о Лоренцо. Он говорил о себе и о таких, как он. О тех, кто владел этим городом, пронизанным каналами, словно венами, по которым текла не вода, а золото и интриги.

Когда тяжелая дверь за сенатором наконец закрылась, Алессия несколько мгновений стояла неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. А потом медленно, с наслаждением выдохнула. Она подошла к окну и распахнула его настежь. В мастерскую ворвался влажный воздух, принеся с собой крики торговцев с соседней улочки и далекий звон церковного колокола. Она стянула с головы темный парик, и густые каштановые волосы волной упали ей на плечи. Затем, расстегнув камзол и рубашку, она развязала ленты тугой повязки. Глубокий, болезненно-сладкий вдох наполнил легкие. Свобода. Хрупкая, временная, украденная у мира свобода.

Она провела пальцами по своему отражению в тусклом, покрытом пятнами зеркале. Из полумрака на нее смотрела бледная девушка с огромными глазами цвета горького шоколада и упрямой линией рта. Взгляд был усталый, но не сломленный. Взгляд художника, привыкшего видеть больше, чем показывают. Иногда ей казалось, что Лоренцо, ее брат-близнец, украл не только ее имя, но и ее жизнь, оставив ей лишь этот сумрачный мир холстов и теней. Но потом она брала в руки кисть, и горечь отступала. Кисть не лгала. Холст принимал ее такой, какая она есть.

Она пересчитала монеты. Хватит, чтобы заплатить за аренду, купить новых пигментов у старика Маттео и отдать часть долга Лоренцо. Вечный долг Лоренцо. Он был лицом и голосом их предприятия, обаятельный повеса, умеющий заводить нужные знакомства в тавернах и на приемах, куда ей, женщине, вход был заказан. А она была руками и глазами. Неравный союз, скрепленный отчаянием и общей кровью.

Дверь распахнулась без стука, с грохотом ударившись о стену. На пороге стоял он, ее второе «я», ее проклятие и спасение. Лоренцо Беллини, настоящий. Он был похож на нее, как отражение в кривом зеркале – те же черты, но смягченные вином и праздностью. В его глазах не было ее сосредоточенной глубины, лишь веселое, беспокойное пламя. Он был одет с показной элегантностью: кружевные манжеты, хоть и несвежие, камзол изрядно потертого, но все еще яркого синего бархата. В руке он сжимал тяжелый кожаный кошель.

«Алессия! Сестра! Боги сегодня улыбаются нам!» – он пересек мастерскую в два шага и бросил кошель на стол. Золотые дукаты высыпались из него с тяжелым, сытым звоном, покатившись по деревянной поверхности. Их было так много, что у Алессии перехватило дыхание. Это была не плата за портрет. Это было целое состояние.

Она поспешно накинула мужской халат, инстинктивно запахиваясь, словно его взгляд мог выдать ее тайну даже ему, ее соучастнику. «Лоренцо, что это? Ты снова играл? Ты ограбил кого-то?»

Он рассмеялся, откидывая со лба светлую прядь. «Лучше, сестра! Гораздо лучше! Это аванс».

Алессия нахмурилась, подбирая одну из монет. Тяжелая, холодная, с отчеканенным профилем дожа. «Аванс? За что? За портрет Папы Римского?»

«Почти, – глаза Лоренцо блестели азартом. – Заказчик… о, ты не поверишь! Это не просто какой-то толстосумный торговец или престарелый сенатор. Это Марко Веньер».

Имя упало в тишину мастерской, как камень в темную воду канала. Веньер. Одна из старейших и могущественнейших семей Венеции, чья история была вплетена в саму ткань Республики. Семья, о которой шептались, которую боялись. Они не выставляли свое богатство напоказ, как нувориши, но все знали, что их влияние простирается от Дворца дожей до самых темных закоулков Арсенала. А сам Марко Веньер был фигурой почти мифической. Его редко видели в свете, он не устраивал пышных приемов, но говорили, что ни одно важное решение в Совете Десяти не принималось без его незримого участия. Он был тенью за троном, настоящей властью, скрытой за фасадом Республики.

Алессия почувствовала, как по венам вместо крови побежал холодок. «Веньер? Почему он обратился к нам? Есть художники известнее, старше…»

«Он сказал, что ему нужен не льстец, а тот, кто умеет видеть, – Лоренцо понизил голос до заговорщицкого шепота. – Его слуга нашел меня в «Серебряной чайке». Не спрашивал, не торговался. Просто передал это».

Он протянул ей сложенный листок плотной, дорогой бумаги. Алессия взяла его. Бумага была теплой от его руки. Никакого герба, никакой подписи. Лишь печать из черного воска с оттиском странного узора, похожего на лабиринт. Она сломала печать. Внутри было всего несколько строк, выведенных твердым, уверенным почерком с резкими, как удар рапиры, росчерками: «Маэстро Беллини. Палаццо Веньер. Завтра, на третьем часе после полудня. Вопрос цены не стоит».

Это был не заказ. Это был приказ.

«Он хочет, чтобы ты написала его портрет, – выдохнул Лоренцо, не в силах сдерживать восторг. – Представляешь, Алессия? Портрет Марко Веньера! После этого все двери Венеции будут открыты для нас! Мы сможем…»

«Мы сможем оказаться в свинцовых камерах под Дворцом дожей или на дне канала с камнем на шее», – ледяным тоном оборвала его Алессия. Она снова и снова перечитывала короткое послание. В нем не было ни вежливости, ни просьбы. Только холодная, абсолютная уверенность в том, что ему не откажут. «Это безумие, Лоренцо. Люди вроде Веньера… они не любят, когда их разглядывают. Они видят насквозь. Он поймет. Один неверный жест, один взгляд – и все кончено».

Ее страх был почти осязаем. Он пах скипидаром и пылью. Она слишком долго и тщательно строила свою крепость, свою мужскую личину, чтобы позволить одному таинственному патрицию разрушить ее до основания. Она представила себе его взгляд – пронзительный, как стилет инквизитора, – и ее руки, которые должны были быть тверды, мелко задрожали.

«Ты преувеличиваешь! – отмахнулся Лоренцо, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он подошел к столу и сгреб монеты в кошель. – Посмотри! Это наш шанс! Шанс расплатиться со всеми долгами, жить, а не выживать. Отец гордился бы тобой».

Упоминание об отце было ударом ниже пояса. Отец, гениальный и несчастный, сломленный интригами завистников и безденежьем, умерший в этой самой мастерской, завещав ей лишь свой талант и свои долги. Именно ради его памяти она пошла на этот обман. Чтобы имя Беллини снова зазвучало в Венеции.

«Отец учил меня не только живописи, – тихо сказала она. – Он учил меня осторожности. Он говорил, что самые опасные натурщики – те, кто молчит. В их молчании можно утонуть».

«Так откажись! – вспылил Лоренцо, его страх прорвался сквозь браваду. – Откажись, и мы вернем этот аванс. И тогда можешь сама объясняться с синьором Тьеполо, которому я должен сумму, вдвое большую. Он обещал, что его люди сломают мне пальцы. Интересно, как ты будешь писать картины после этого?»

Он не угрожал. Он констатировал факт. Их общая, уродливая реальность. Его долги были ее кандалами. Ее талант был его спасательным кругом. Они были связаны намертво, как гондола с причалом.

Алессия закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись лица: самодовольное лицо сенатора Градениго, жадные глаза ростовщика Тьеполо, испуганное лицо Лоренцо. Все они чего-то хотели от нее, все тянули к ней руки. И посреди них возникло новое лицо, которого она никогда не видела, но уже чувствовала. Лицо Марко Веньера. Темное, непроницаемое, как венецианская ночь.

Что-то внутри нее, помимо страха, шевельнулось. Любопытство художника, азарт игрока. Каков он, этот человек-тень? Что скрывается за его маской власти и тайны? Сможет ли ее кисть проникнуть сквозь нее? Сможет ли она, Алессия, спрятанная за личиной Лоренцо, разгадать его и не выдать при этом себя? Это был вызов. Опасный, смертельный, но оттого еще более притягательный. Величайший заказ в ее жизни, который мог стать и последним.

Она медленно открыла глаза. Ее взгляд упал на незаконченный натюрморт в углу мастерской. Череп, лежащий рядом с раскрытой книгой и увядшей розой. Vanitas. Суета сует. Все тлен. Все, кроме искусства. Искусство было вечным. И шанс создать шедевр выпадал не каждый день.

«Хорошо», – сказала она, и слово прозвучало в тишине мастерской как приговор. – «Я напишу его портрет».

Лоренцо облегченно выдохнул, его лицо снова просияло. Он хотел было обнять ее, но вовремя остановился, вспомнив, что она сейчас не сестра, а деловой партнер, маэстро Беллини.

«Я знал! Я знал, что ты согласишься! – он схватил ее за плечи. – Ты лучшая, слышишь? Лучшая во всей Венеции!»

Она высвободилась из его рук и подошла к столу. Ее пальцы коснулись холодного золота. Монеты казались платой не за будущую картину, а за ее душу. Она подняла одну и поднесла к свету. Профиль дожа смотрел на нее слепо и бесстрастно.

«Уходи, Лоренцо», – сказала она, не оборачиваясь. Голос ее был ровным и глухим. «Мне нужно подготовиться. И… раздай самые срочные долги. Не все. Только самые срочные. Остальное спрячь».

Он кивнул, торопливо сгребая кошель, и, насвистывая какой-то фривольный мотивчик, выскользнул за дверь. Снова наступила тишина, но теперь она была другой. Она была наполнена ожиданием, тревогой и странным, возбуждающим предвкушением.

Алессия осталась одна посреди своей мастерской, посреди своего обмана. Она посмотрела на свои руки. Руки художника, способные смешать на палитре цвет заката и отчаяния. Завтра этим рукам предстояло коснуться холста, на котором она должна будет изобразить одного из самых опасных людей Венеции. Завтра ей предстояло войти в палаццо Веньер, в самое сердце лабиринта, из которого могло и не быть выхода. Она сжала кулаки. Краска под ногтями въелась в кожу, как клеймо. В полумраке мастерской ее собственная тень на стене казалась чужой, незнакомой, искаженной и пугающе мужской.