Читать книгу Венецианская маска - - Страница 4

Кабинет дышал тишиной. Не той пустой тишиной, что царит в заброшенных комнатах, а плотной, живой тишиной, сотканной из шелеста переворачиваемых страниц, скрипа перьев и едва слышного потрескивания воска в курильнице, источавшей горьковатый аромат сандала и ладана. Алессия работала уже второй час, и это молчание стало для нее таким же привычным инструментом, как кисть или палитра. Она научилась различать его оттенки. Было молчание задумчивое, когда взгляд Марко уходил вглубь себя, и его лицо становилось похожим на античную маску, лишенную сиюминутных эмоций. Было молчание напряженное, когда его пальцы сжимали подлокотник кресла, а на виске проступала тонкая синяя жилка – верный признак того, что его мысли ведут битву где-то далеко за пределами этой комнаты. А было молчание опасное, изучающее, когда она физически ощущала его взгляд на своих руках, на шее, на волосах, выбившихся из-под парика. В такие моменты воздух между ними натягивался, как тетива, и каждый мазок требовал от нее неимоверного усилия воли.

Сегодня он молчал задумчиво. Свет из высокого окна падал на него сбоку, лепя форму его лица с безжалостной четкостью, достойной самого Караваджо. Резкая тень пролегла от крыла носа к уголку рта, подчеркивая линию волевого, циничного изгиба губ. Но свет выхватывал иное: усталость в чуть прикрытых веках, тонкую сеть морщинок у глаз, невидимую издали, но говорящую о бессонных ночах и тяжести постоянного контроля. Ее кисть летала над холстом, смешивая сиену жженую с каплей кармина и крохотной толикой ультрамарина, чтобы передать сложный, живой оттенок его кожи в полутени. Она писала не просто человека, она писала его тайну. Портрет становился их общим пространством, полем безмолвного диалога. Он позволял ей видеть его уязвимость, она же, в свою очередь, открывала ему свой дар, самое сокровенное, что у нее было.

Этот хрупкий, почти интимный ритуал нарушил тихий стук в дверь. Вошел тот самый безмолвный слуга, похожий на тень, и, поклонившись, протянул Марко тонкий свиток, перевязанный черной лентой. Марко даже не взглянул на вошедшего. Его глаза не отрывались от лица Алессии, словно он пытался запомнить выражение, с которым она работает. Лишь когда слуга беззвучно удалился, он развернул свиток.

Алессия опустила кисть. Она знала, что сеанс окончен. Выражение его лица изменилось мгновенно. Словно теплая масляная краска на палитре застыла, превратившись в холодный, твердый камень. Усталость исчезла, уступив место ледяной сосредоточенности. Взгляд его серых глаз стал острым и плоским, как лезвие стилета. Он скомкал свиток в кулаке и поднялся.

– Прошу прощения, маэстро, – его голос был ровным, но в нем пропали бархатные обертоны, остался лишь чистый металл. – Неотложные дела. Вы можете продолжить работать с фоном или сделать перерыв. Я велю подать вам вина и фруктов. Распоряжайтесь здесь как у себя дома. Я вернусь, как только смогу.

Он не ждал ответа. Развернувшись, он пересек кабинет широкими, быстрыми шагами и вышел, плотно притворив за собой дверь. Его уход оставил после себя звенящую пустоту. Тишина в комнате из живой и наполненной превратилась в мертвую.

Алессия стояла перед мольбертом, стискивая в руке кисть. «Распоряжайтесь как у себя дома». Какие лживые, пустые слова. Она здесь была пленницей. Пленницей своего обмана, своего таланта и этого странного, пугающего влечения к человеку, который только что на ее глазах превратился из загадочного аристократа в нечто иное, чему она не знала имени. Она подошла к окну. Внутренний дворик был пуст, лишь старый плющ, похожий на скрюченные вены, обвивал серые камни. Ни звука. Дворец, казалось, затаил дыхание.

Ее взгляд упал на его стол. Тот самый стол, заваленный книгами и картами, который она видела в первый день. Но сейчас он притягивал ее с непреодолимой силой. Любопытство художника смешивалось с животным страхом жертвы, пытающейся понять повадки хищника. Это было безумие. Глупость, которая могла стоить ей всего. Но оставаться в неведении было еще страшнее.

Она сделала шаг, потом другой. Ее башмаки на толстой подошве, призванные добавлять ей роста и мужественности, ступали по персидскому ковру почти бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Она подошла к столу. Порядок, царивший на нем, был обманчив. Это был порядок деятельного ума, где каждая вещь лежала на своем, известном лишь хозяину, месте. Стопка книг по фортификации и баллистике. Трактат Макиавелли, испещренный пометками на полях, сделанными резким, уверенным почерком. Раскрытый фолиант с гравюрами анатомического театра Падуи. Ничего необычного для просвещенного венецианского дворянина.

Но на краю стола, прижатый тяжелым бронзовым пресс-папье в виде свернувшегося дракона, лежал большой лист пергамента. Это была подробная карта Венеции, но не та, что продавали на мосту Риальто туристам и паломникам. Эта была выполнена с военной точностью. И она была живой. Десятки мест были отмечены крошечными точками, нанесенными разными цветами чернил – красными, синими, черными. Возле некоторых стояли едва различимые пометки, шифры. Но не шифры привлекли ее внимание, а список фамилий, выведенный на отдельном листке рядом с картой. Контарини, Мочениго, Барбариго, Гримани. Величайшие семьи Республики, чьи имена были самой историей Венеции. И напротив каждой фамилии стояли такие же цветные точки. Это была не карта города. Это была карта власти. Схема союзов, врагов, нейтральных сил. Поле битвы, развернутое на пергаменте.

Холод начал медленно подниматься по ее ногам. Это было не просто увлечение политикой. Это была работа. Систематическая, холодная, безжалостная работа. Она протянула руку, чтобы отодвинуть список, и под ним обнаружила краешек другого письма. Оно было сложено, но печать была сломана. И эта печать заставила кровь в ее жилах застыть. Это был не фамильный герб Веньеров. На черном воске был оттиснут крылатый лев Святого Марка, но в лапах он держал не Евангелие, а три скрещенных кинжала. Знак государственных инквизиторов. Трибунал, чья власть была абсолютной, чьи решения не подлежали обжалованию, а приговоры приводились в исполнение тайно, под покровом ночи. Совет Десяти был грозной силой, но «Тройка» была его сердцем, его клинком, его ужасом.

Дрожащими пальцами она потянула письмо на себя. Оно было написано тем же шифром, что и пометки на карте, но в конце, под росчерками подписей, шла короткая приписка обычными словами, сделанная, видимо, для ясности исполнителя. «…ввиду государственной необходимости и на основании анонимного доноса, принятого в bocca di leone, предписывается провести ночное заседание по делу означенного лица. Результаты доложить незамедлительно».

Bocca di leone. Львиная пасть. Щели в стенах Дворца дожей, куда любой мог опустить анонимный донос, обрекая соседа, конкурента или врага на тайный суд и, возможно, смерть. Это был самый гнусный и самый действенный инструмент венецианской власти. И Марко Веньер, ее натурщик, ее заказчик, человек, чье дыхание она чувствовала на своей щеке, когда он склонялся над холстом, держал в руках эти нити. Он не просто был связан с этой машиной смерти. Он был одной из ее шестерен. Возможно, главной.

Алессия отшатнулась от стола, словно от чумного. В горле стоял ком. Воздуха не хватало. Она посмотрела на свой мольберт. На холсте проступало его лицо – сложное, умное, притягательное. Какой самообман! Она писала маску, красивый фасад, за которым скрывался палач. Все метафоры, которые она находила для него – игра света и тени, кьяроскуро – вдруг обрели новый, зловещий смысл. Свет – это его манеры, его образование, его тихий голос. А тень… тень была бездонной. В ней тонули люди, ломались судьбы, исчезали целые семьи, чьи имена потом вычеркивали из Золотой книги.

Ее взгляд метнулся по кабинету, и теперь она видела все иначе. Картина с Иудифью и Олоферном больше не казалась ей аллегорией. Она стала инструкцией, хроникой. Коллекция оружия на стене, которую она прежде принимала за дань моде, теперь выглядела зловеще. Среди фамильных рапир и мечей висел тонкий, изящный стилет без гарды – оружие наемных убийц, которым наносили один, точный и бесшумный удар под ребра. Рядом с ним – арбалет, не охотничий, а укороченный, для стрельбы из окна кареты или с борта гондолы. Это были инструменты его ремесла, такого же, как у нее, только вместо пигментов он использовал чужие жизни, а вместо холста – карту Венеции.

Ее охватила паника. Нужно уходить. Бежать отсюда, из этого дворца-мавзолея, из этого города-ловушки. Забыть про заказ, про деньги, про Лоренцо и его долги. Никакая свобода творить не стоила того, чтобы находиться рядом с таким человеком. Она бросилась к своему ящику с красками, желая лишь одного – собрать свои вещи и исчезнуть.

И в этот момент из-за приоткрытой двери, ведущей в коридор, донеслись приглушенные голоса. Она замерла, прижавшись к стене за тяжелой портьерой. Говорили двое, видимо, слуги, проходившие мимо. Их голоса были тихими, полными страха и подобострастия.

– …опять вызвали. Срочно. Гонец от самого дожа, – говорил один, помоложе.

– Тише ты, дурак! – шикнул на него второй, постарше и, видимо, опытнее. – У стен уши. Не от дожа. От «Тройки». Дело сенатора Мочениго. Говорят, до рассвета не доживет.

– Тот самый, что на прошлой неделе с нашим хозяином в Сенате спорил? – в голосе молодого прозвучал суеверный ужас.

– Вот потому и спорил в последний раз. А ты язык за зубами держи, если не хочешь рыб в канале кормить. Хозяин не любит, когда его дела обсуждают. Даже шепотом. Пошли, пока нас не заметили.

Шаги удалились. Тишина вернулась, но теперь она была оглушающей. Мочениго. Фамилия из списка. Фамилия с красной точкой напротив.

Алессия сползла по стене, прижимая руки ко рту, чтобы не закричать. Это было слишком. Слишком реально, слишком близко. Ее влечение к нему, то трепетное, пьянящее чувство, что расцветало в ней во время их сеансов, теперь казалось ей отвратительным, как цветок, выросший на могиле. Она вспомнила его прикосновение, когда он просил поправить воротник. Его горячая кожа под ее пальцами. Она касалась руки, которая подписывает смертные приговоры. Она смотрела в глаза, которые безразлично решают, кому жить, а кому умереть.

Что она должна делать? Что? Бежать? Но куда? Они найдут ее. Люди, подобные Веньеру, не прощают тех, кто знает их тайны. А она теперь знала. Отказаться от заказа? Это вызовет подозрения. Он сразу поймет, что она что-то видела, что-то поняла. И тогда… тогда она сама окажется в списке, с черной точкой напротив своей фамилии. Фамилии Беллини. Ловушка захлопнулась.

Она заставила себя встать. Ноги были ватными. Руки дрожали так, что она не могла удержать палитру. Она подошла к мольберту, к его лицу на холсте. Теперь она видела его по-другому. Она видела холод в глубине зрачков, жестокость в изгибе губ, тяжесть власти, сминающую черты. Ее гениальность, ее проклятый дар видеть суть вещей, теперь обернулся против нее. Как она сможет и дальше писать его, зная, кто он? Как сможет смешивать краски, чтобы передать оттенок его кожи, не думая о крови сенатора Мочениго? Как сможет ловить свет в его глазах, не вспоминая о тьме в его душе?

И в этот момент дверь открылась.

Он вошел так же тихо, как и вышел. Она даже не услышала его шагов. Просто подняла глаза и увидела его, стоящего на пороге. Он выглядел так же, как и всегда. Спокойный, собранный, непроницаемый. Лишь на манжете его белоснежной рубашки она заметила крошечное, почти невидимое темное пятнышко. Похожее на брызги чернил. Или не чернил.

Алессия замерла с кистью в руке. Она была уверена, что на ее лице написан весь ужас, который она пережила. Что он сейчас подойдет, посмотрит ей в глаза и все поймет.

Он медленно прошел по комнате и остановился за ее спиной, глядя на холст. Она чувствовала его дыхание у себя на затылке. Секунды растянулись в вечность.

– Вы хорошо поработали, пока меня не было, – сказал он наконец. Его голос снова стал спокойным, почти мягким. – Тень под скулой… Вы сделали ее глубже. Это правильно. Именно так я себя и чувствую. Словно из меня выкачали часть света.

Он обошел мольберт и встал напротив нее. Его серые глаза внимательно изучали ее лицо.

– А вот вы, маэстро, выглядите неважно. Вы бледны. Вино, которое я велел принести, вам не по вкусу?

Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Нет? – он чуть склонил голову набок, и в его взгляде появилось то самое опасное, изучающее выражение, от которого у нее леденела кровь. – Тогда, быть может, вас напугали тени в этой комнате? Они здесь бывают длинными и темными. Иногда в них можно увидеть призраков прошлого.

Он говорил спокойно, почти сочувственно, но Алессия поняла – это допрос. Он проверяет ее. Он почувствовал перемену в ней, в атмосфере комнаты. Он был хищником, который уловил запах страха.

Ей нужно было что-то сказать. Что угодно. Любая ложь, которая спасет ее. Она сделала глубокий вдох, молясь, чтобы голос не дрогнул.

– Простите, синьор, – сказала она, глядя на свою палитру, на месиво красок, которое казалось ей сейчас отражением ее собственных смятения и ужаса. – Просто… свет изменился. Я пыталась уловить новый оттенок, но… он ускользает. Я слишком увлеклась работой. Усталость.

Она подняла на него глаза, вложив в свой взгляд всю актерскую игру, на которую была способна. Взгляд усталого, увлеченного своим делом художника.

Марко смотрел на нее долго, не мигая. Его лицо было непроницаемо. Ей казалось, он слышит, как бешено колотится ее сердце, как шумит кровь в ушах.

А потом он улыбнулся. Той самой своей едва заметной улыбкой, от которой по ее коже бежали мурашки. Но теперь она знала цену этой улыбке.

– Усталость, – повторил он медленно. – Да, конечно. Искусство требует полной отдачи. Иногда оно выпивает до дна. Что ж, на сегодня, пожалуй, хватит. Я и сам утомлен. Продолжим послезавтра.

Он развернулся и пошел к своему креслу. Сел, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Сеанс окончен. Она была свободна.

Алессия молча, торопливыми, но выверенными движениями начала чистить кисти и закрывать краски. Ее руки действовали на автомате, пока разум лихорадочно работал. Она выжила. На этот раз. Но она больше не была просто художником, выполняющим заказ. Она стала свидетелем. А в Венеции свидетели долго не жили.

Она собрала свои вещи, поклонилась неподвижной фигуре в кресле и вышла из кабинета. В длинных, сумрачных коридорах Палаццо Веньер ей казалось, что портреты предков смотрят на нее с осуждением и насмешкой. Они знали. Они всегда все знали.

Когда гондола отчалила от пристани, Алессия не оглянулась. Она смотрела на темную, маслянистую воду канала, в которой отражался свинцовый закат. Венеция предстала перед ней в своем истинном свете. Не город карнавалов и серенад, а лабиринт, где за каждым углом ждет опасность, а под каждой маской скрывается либо жертва, либо палач. И она, Алессия Беллини, по своей воле вошла в этот лабиринт, ведомая гордыней и талантом. Теперь ее палитра навсегда изменилась. К теплым охрам, нежным карминам и небесному ультрамарину добавились новые цвета. Цвет страха, холодный, как сталь стилета. Цвет лжи, вязкий, как ил на дне канала. И цвет смерти, черный, как вода под Мостом Вздохов в безлунную ночь. И именно этими цветами ей предстояло закончить свой главный шедевр. Портрет чудовища, которое ее так неодолимо влекло.