Читать книгу Венецианская маска - - Страница 2

Гондола скользила по узкому каналу, зажатому между глухими, влажными стенами домов, лишенных парадного блеска Большого канала. Здесь Венеция показывала свое иное лицо, не то, что предназначалось для послов и торговцев. Воздух был густым и неподвижным, пах тиной, гниющими сваями и холодной солью. Алессия сидела, сцепив пальцы в перчатках на коленях, и заставляла себя дышать ровно. Мужской камзол, позаимствованный у Лоренцо, сидел мешковато, но под ним тугой льняной бинт сдавливал грудь, превращая каждый вдох в осознанное усилие. Она была Лоренцо Беллини, восходящей звездой венецианской живописи. Она повторяла это про себя, как заклинание, но слова казались тонкими, как паутина, готовая порваться от любого неосторожного движения.

Гондольер, молчаливый старик с лицом, выдубленным ветрами Адриатики, направил лодку в последний, еще более узкий проход, и они вышли к небольшой уединенной пристани. Перед ней возвышался фасад Палаццо Веньер. Он не подавлял избытком декора, как многие другие дворцы. Его красота была строгой, почти суровой. Темно-серый истрийский камень, высокие стрельчатые окна, забранные тяжелыми решетками, и глухие, окованные железом ворота. Дворец не хвастался своим богатством, он просто констатировал свою мощь, свою неприступность. Он был похож не на дом, а на крепость, хранящую свои тайны.

Слуга, открывший калитку, был под стать дворцу – безмолвный, одетый в темную ливрею без гербов, он двигался с бесшумной эффективностью тени. Он не произнес ни слова, лишь кивнул и повел ее внутрь. Они миновали холодный, гулкий вестибюль, где звук ее шагов по мраморным плитам отдавался под сводчатым потолком, и поднялись по широкой лестнице, ступени которой были стерты поколениями Веньеров. Стены были увешаны портретами предков. Алессия, как художник, не могла не отметить их качество. Здесь были работы Тициана, Тинторетто, Веронезе. Лица суровых воинов, хитрых дипломатов и бледных, похожих на драгоценности женщин смотрели на нее из полумрака. Они не просто висели на стенах – они были частью этой давящей тишины, они судили и оценивали каждого, кто осмеливался войти в их владения.

Слуга остановился перед массивной резной дверью и, приоткрыв ее, жестом пригласил Алессию войти, после чего бесшумно прикрыл створку за ее спиной. Она оказалась в просторном кабинете. Здесь было больше света, чем в остальном дворце, но свет этот был странным – холодным, рассеянным, льющимся из высокого окна, выходившего не на канал, а во внутренний, заросший плющом дворик. Воздух был пропитан запахом старых книг, воска и чего-то еще, неуловимого, терпкого, как запах сухого вина или редких пород дерева. Вдоль стен тянулись шкафы из черного дуба, заставленные фолиантами в кожаных переплетах. На огромном столе, заваленному картами и бумагами, стоял глобус и несколько астрономических приборов из потускневшей меди. Но никого не было.

Она осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя неуместно, как яркий мазок киновари на холсте, написанном умброй и сиеной. Эта нарочитая пауза, это ожидание было частью игры, она поняла это сразу. Ее изучали, ей давали время пропитаться атмосферой этого места, осознать его вес. Она заставила себя расправить плечи, приняв позу уверенного в себе мастера. Она – Лоренцо Беллини. Она пришла обсуждать заказ, а не трепетать перед богатством. Алессия медленно обвела взглядом комнату, ее глаз художника жадно впитывал детали. Картины здесь были иными, не парадными портретами. На стене напротив висело полотно в стиле Караваджо – напряженная сцена с Иудифью и Олоферном, где свет выхватывал из мрака лишь отчаянную решимость на лице женщины и предсмертный ужас в глазах мужчины. Игра света и тени, кьяроскуро, доведенная до предела, превращала библейский сюжет в драму о власти, предательстве и неизбежности. Выбор такой картины для кабинета говорил о владельце больше, чем все фамильные портреты в галерее.

– Вам нравится? – Голос раздался из самого темного угла комнаты, оттуда, где глубокое кресло с высокой спинкой сливалось с тенью от книжного шкафа.

Алессия вздрогнула, но не позволила этому отразиться на лице. Она медленно повернулась. Мужчина поднялся из кресла и шагнул в полосу света. Марко Веньер. Он был выше, чем она представляла, и двигался с хищной, сдержанной грацией. На нем был простой, но безупречно сшитый камзол из черного бархата, не скрывавший, а подчеркивавший атлетическую фигуру. Никаких кружев, никакой вышивки – лишь белизна тончайшего батиста у воротника и манжет. Его лицо было словно высечено из камня – высокие скулы, прямой нос, твердая линия подбородка. Но все это было лишь рамой для его глаз. Серые, холодные, как зимнее море, они смотрели на нее не просто внимательно, а пронзительно. Это был не взгляд заказчика, оценивающего товар. Это был взгляд инквизитора, ищущего ересь, взгляд анатома, ищущего скрытый порок под безупречной кожей.

– Это мощная работа, – ответила Алессия, стараясь, чтобы ее голос звучал ниже и увереннее. – Художник не побоялся заглянуть в бездну. Не каждый решится повесить такое в своем кабинете. Это требует определенного склада ума.

– Или отсутствия иллюзий, – Марко Веньер подошел ближе. Он остановился на расстоянии двух шагов, но Алессии показалось, что он вторгся в ее личное пространство. От него исходил едва уловимый аромат – не цветочные эссенции, принятые при дворе, а что-то более резкое и чистое: запах дорогого мыла, кожи и озона после грозы. – Говорят, вы, маэстро Беллини, тоже не боитесь заглядывать в бездну. Что ваши портреты – это не лесть, а приговор. Именно поэтому я вас и пригласил.

Его губы изогнулись в подобии улыбки, но глаза оставались холодными. Дуэль началась.

– Я пишу то, что вижу, синьор, – парировала она, встречая его взгляд. – Если человек желает видеть на холсте не себя, а свою фантазию, ему лучше нанять декоратора, а не портретиста.

– Прекрасно. Значит, мы поймем друг друга. – Он обошел ее, медленно, словно хищник, изучающий свою добычу. Алессия почувствовала, как по спине пробежала волна холода, несмотря на духоту комнаты. Она заставила себя стоять неподвижно, не оборачиваясь, но ощущала его взгляд на своем затылке, на линии плеч, на руках, сжимающих шляпу. – Меня не интересует мое положение. Я не нуждаюсь в том, чтобы холст напоминал мне, кто я такой. Это делают другие, и делают это весьма утомительно. Я хочу, чтобы вы написали не Марко Веньера, патриция и члена Совета. Я хочу, чтобы вы написали человека. Со всеми его… трещинами на лаковом покрытии. Способны ли вы на это, маэстро?

Его голос был низким, бархатным, но в нем слышались стальные ноты. Вопрос был провокацией. Он сомневался в ней. Или проверял ее.

– Любой человек – это игра света и тени, синьор, – ответила Алессия, поворачиваясь к нему. Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. – Задача художника – найти правильный баланс, чтобы на холсте проступила истина. Даже если она скрыта в самой глубокой тени. Это не вопрос способности. Это вопрос времени и… откровенности натурщика.

На мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Не удивление, скорее, интерес. Он снова сократил дистанцию, останавливаясь так близко, что она могла видеть крошечный, почти незаметный шрам у него на брови и золотистые искорки в серой радужке.

– Откровенности… – он произнес это слово медленно, словно пробуя его на вкус. – Вы просите откровенности от меня. А насколько откровенны вы сами, маэстро Лоренцо?

Его взгляд скользнул с ее глаз ниже, к губам, к шее, где тугой воротник рубашки натирал нежную кожу, и задержался на ее руках. Алессия вдруг остро осознала свои руки – тонкие, с длинными пальцами, испачканными въевшимся пигментом под ногтями. Руки художника. Но были ли они похожи на руки мужчины? Она инстинктивно сжала их за спиной.

– Моя откровенность – на моих холстах. Это единственное, что имеет значение, – ее голос прозвучал резче, чем она хотела.

Марко Веньер не отступил. Напротив, он сделал еще один, едва заметный шаг. Воздух между ними, казалось, загустел, стал вязким и горячим. Он не касался ее, но она чувствовала его тепло, его присутствие всем телом. Это было невыносимо. Ее мужской костюм вдруг стал не броней, а тонкой, хрупкой скорлупой. Она чувствовала себя обнаженной под этим всепроникающим взглядом, который, казалось, игнорировал одежду, проникал сквозь кожу и кости, пытаясь нащупать самую ее суть.

– Ваши руки, – сказал он тихо, и от этого шепота у нее перехватило дыхание. – Они слишком изящны для мужчины, который работает с холстом и подрамниками. Ваш отец, говорят, был могучим человеком. Вы не пошли в него.

Страх, холодный и липкий, поднялся от желудка к горлу. Он видит. Он все видит. Она отчаянно искала ответ, любую фразу, которая могла бы отвести удар.

– Кисть не требует грубой силы, синьор, – выдавила она. – Она требует точности. Моя сила – в кончиках пальцев.

– В кончиках пальцев, – повторил он, и его взгляд снова вернулся к ее лицу. – И в глазах. У вас глаза вашей матери?

Это был удар под дых. Никто никогда не спрашивал о ее матери, умершей при родах. Все знали только ее отца. Откуда он это знает? Он что, наводил справки? Паранойя, верная спутница ее двойной жизни, закричала об опасности.

– Я ее не помню, – ответила она глухо.

– Жаль. Говорят, она была редкой красавицей. – Он отошел, наконец-то разрывая это невыносимое напряжение. Алессия смогла вдохнуть. Он подошел к столу, провел пальцами по глобусу, медленно раскручивая его. – Итак, о заказе. Я хочу, чтобы вы работали здесь, в этом кабинете. Никто не будет нам мешать. Я буду в вашем полном распоряжении по три часа, дважды в неделю. Цена… – он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, – не имеет значения. Назовите любую сумму, мой управляющий заплатит. Вас это устраивает?

Она должна была почувствовать триумф. Заказ, о котором любой художник в Венеции мог только мечтать. Полная свобода, неограниченный бюджет. Но вместо радости она ощущала лишь холодную пустоту в груди. Это было похоже не на сделку, а на подписание договора с дьяволом. Он не просто заказывал портрет. Он покупал ее время, ее присутствие, ее внимание. Он запирал ее в этой комнате вместе с собой, со своими тайнами и своим опасным, всевидящим взглядом.

– Да, синьор Веньер. Устраивает, – кивнула она, понимая, что выбора у нее нет. Отказаться сейчас – значит, признать свой страх, подтвердить его подозрения.

– Тогда начнем послезавтра. Приходите к полудню. Принесите все, что вам нужно. Мои люди помогут вам с мольбертом и холстом. Я хочу, чтобы вы писали на большом холсте. В полный рост.

Он снова посмотрел на нее, и на этот раз в его взгляде была не только подозрительность, но и что-то еще. Темный, обволакивающий интерес, который пугал ее больше, чем прямые вопросы. Это был интерес мужчины к женщине, пробивающийся сквозь все маски и условности. Он не знал наверняка, но он чувствовал. И ему нравилась эта игра. Ему нравилось ее замешательство, ее скрытое напряжение. Он наслаждался своей властью.

Алессия кивнула еще раз, не в силах вымолвить ни слова. Она развернулась и пошла к двери, чувствуя его взгляд на своей спине каждым нервным окончанием. Ее шаги казались ей неуклюжими, мужская походка, которую она так долго репетировала, вдруг стала неестественной и фальшивой.

– Маэстро Беллини, – окликнул он ее, когда ее рука уже коснулась холодной бронзы дверной ручки.

Она замерла, не оборачиваясь.

– Вы так и не сказали, что вы думаете о картине, – его голос звучал спокойно, но в нем была скрытая насмешка. – Об Иудифи. Как вы считаете, что она чувствовала в тот момент? Триумф? Отвращение? А может… влечение к своей жертве?

Алессия медленно повернула голову. Их взгляды встретились через всю комнату, через полосы света и тени, падавшие на персидский ковер.

– Я думаю, – произнесла она медленно, вкладывая в слова всю свою гордость и весь свой страх, – она чувствовала, что это единственный способ выжить. И что цена этой жизни будет невероятно высока.

Не дожидаясь ответа, она открыла дверь и вышла в коридор, где ее уже ждал безмолвный слуга. Она шла по гулким залам Палаццо Веньер, мимо суровых лиц его предков, и чувствовала себя не Иудифью, а Олоферном, который только что добровольно положил голову на плаху, завороженный взглядом своего палача. И она знала, что топор уже занесен.