Читать книгу Венецианская маска - - Страница 6

Два дня превратились в свинцовый груз, который Алессия тащила на себе, как каторжник ядро. Сон стал роскошью, короткие тревожные провалы в темноту, из которых ее выдергивал один и тот же кошмар: лицо синьора Тьеполо, ростовщика, гладкое и бесстрастное, как у глиняной куклы, и его руки, ломающие пальцы Лоренцо, словно сухие ветки. Хруст костей был оглушительным, он преследовал ее даже наяву, смешиваясь со скрипом гондол и криками чаек. Угроза брата была не пустой бравадой. Она знала репутацию Тьеполо. Он не проливал кровь на улицах, его методы были тише и страшнее. Он забирал то, чем человек жил. У поэта он отбирал слова, ломая ему челюсть. У скрипача – музыку, калеча ему руки. У художника… у художника он отберет его дар. И не имело значения, чьи пальцы он сломает, Лоренцо или ее. Они были одним целым в глазах этого города. Маэстро Беллини станет калекой, и их обман, их единственное средство к существованию, рассыплется в прах.

Деньги сенатора Градениго испарились, как утренний туман. Часть ушла на самые неотложные долги, другая – на покупку редких пигментов для портрета Веньера, которые она не могла себе позволить раньше: настоящий ультрамарин из ляпис-лазури, а не дешевая синяя зола, кармин из кошенили, а не суррогат из сандалового дерева. Это было безумное расточительство в их положении, но она не могла иначе. Работа над этим портретом стала для нее наваждением, единственным смыслом посреди хаоса. Она должна была доказать себе, что она все еще художник, а не просто загнанный в угол должник.

Утром, в день сеанса, Лоренцо ворвался в мастерскую, бледный, с запахом дешевого вина и страха. Он принес записку от одного из прихвостней Тьеполо. Короткую, без угроз. Просто напоминание: «Закат завтрашнего дня». В этих трех словах было больше ужаса, чем в самом длинном проклятии. Закат завтрашнего дня был их сроком.

«Ты должна попросить у него еще аванс!» – шептал Лоренцо, заламывая руки. Его показная элегантность облезла, как позолота со старой рамы. «Скажи, что тебе нужны особые материалы, что угодно! Он богат, как Крез, он даже не заметит!»

«Он не дурак, Лоренцо, – отрезала Алессия, натягивая тугую повязку на грудь. Ткань впивалась в кожу, мешая дышать, и это физическое неудобство было почти облегчением на фоне душевных мук. – Он заметит все. Он видит трещины на лаке, которые еще не появились. Просить у него денег – это все равно что признаться в своей слабости. А слабых он ломает, как я ломаю уголь для рисунка».

«Тогда что нам делать?! Бежать?!» – в его голосе звенела истерика.

«Молчать, – сказала она, надевая мужскую рубашку. – И молиться, чтобы моя кисть сегодня была тверже моей воли».

Дорога в Палаццо Веньер показалась ей путем на эшафот. Венеция утратила свои краски. Вода в каналах была не изумрудной, а гнилостно-черной. Мрамор дворцов казался не розовым, а серым, как старые кости. Город давил на нее, его узкие улочки сжимались, как пальцы на ее горле. Она впервые шла к нему не со страхом разоблачения, а с отчаянной, унизительной надеждой. Надеждой на деньги. Эта мысль жгла ее изнутри постыдным огнем. Она, художник, творец, шла на поклон к своему заказчику, как нищий к дверям церкви.

Когда она вошла в кабинет, он уже был там. Сидел в том же кресле, но не в той расслабленной позе натурщика, а прямо, как судья, положив руки на подлокотники. На нем был строгий черный камзол без единого украшения. В этом аскетичном наряде он выглядел еще более властным и опасным. Свет падал на него так, что половина лица была ярко освещена, а другая тонула в глубокой тени. Кьяроскуро во плоти.

«Маэстро, – его голос был ровным, безэмоциональным. – Вы опоздали на семь минут».

Алессия замерла. Сердце споткнулось и забилось чаще. Она никогда не опаздывала. Она всегда приходила на четверть часа раньше, чтобы подготовить палитру. Она бросила взгляд на большие напольные часы в углу. Он был прав. Семь минут ее жизни были украдены тревогой.

«Прошу прощения, ваша светлость. Утренний туман задержал гондолу», – солгала она, низко склоняя голову, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец. Ложь была ее броней, но сегодня в ней появились трещины.

Он ничего не ответил, лишь молча указал подбородком на мольберт. Приглашение к работе, звучавшее как приказ.

Алессия принялась за дело, двигаясь на автомате. Она сняла покрывало с холста, выдавила на палитру краски, смешала нужные оттенки. Ее руки, обычно такие послушные и точные, казались чужими. Пальцы были жесткими, непослушными. Кисть в них дрожала, едва заметно, но для нее эта дрожь была подобна землетрясению. Она взяла самую тонкую, из куньего волоса, чтобы прописать складку у его рта, и замерла. Она не могла. Не могла сосредоточиться. Перед глазами стояли не черты его лица, а слова из записки ростовщика: «Закат завтрашнего дня».

Она заставила себя сделать первый мазок. Линия получилась неуверенной, грязноватой. Она тут же счистила ее мастихином, оставив на холсте уродливый шрам. Внутри все похолодело. Этого никогда не случалось. Ее рука была продолжением ее глаза, ее воли. Сегодня она ей изменяла.

«Что-то не так с красками, маэстро?» – его голос прозвучал так близко, что она вздрогнула. Она не заметила, как он поднялся и подошел к ней. Он стоял за ее спиной, но она чувствовала его взгляд, прожигающий ее насквозь.

«Нет, синьор, – выдавила она, не оборачиваясь. – Просто… свет сегодня другой. Резкий. Он создает ненужные рефлексы». Еще одна ложь. Свет был идеальным. Мягким, рассеянным, именно таким, какой она любила.

Она снова попыталась нанести мазок, но рука не слушалась. Вместо тонкой, вибрирующей линии получился грубый, мертвый штрих. Проклятье. Она выругалась про себя, используя грубые слова портовых грузчиков, которым научил ее отец.

«Позвольте», – сказал Марко.

Два его пальца, холодные и твердые, легли на ее запястье, там, где бился пульс. Он не схватил ее, не сжал. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но оно парализовало ее. Ее сердце, до этого колотившееся, как обезумевшая птица, на миг замерло, а потом забилось ровно и гулко, отдаваясь в его пальцах. Она чувствовала, как ее дрожь передается ему, как он читает ее страх через кожу, через бешеный ритм ее крови.

«Дело не в свете, – сказал он тихо, почти на ухо. Его дыхание коснулось ее волос. – Дело в руке. Она не уверена. Художник, чья рука теряет уверенность, либо болен, либо лжет. Вы не кашляете, и лихорадки у вас нет. Значит, вы лжете. Мне. Себе. Холсту».

Он отпустил ее руку. Алессия отшатнулась, словно ее ударили. Воздух звенел. Ее маска, ее образ маэстро Беллини, рассыпался в пыль под его спокойным, безжалостным анализом. Он видел все. Он всегда все видел.

Она обернулась, готовая защищаться, спорить, лгать дальше, но слова застряли в горле. Он смотрел на нее не с гневом и не с подозрением. Во взгляде его серых глаз было нечто новое, чего она там никогда не видела. Странная смесь проницательности и… участия? Нет, это было невозможно. Люди вроде него не знали участия. Они знали лишь выгоду и слабость.

«Ваш брат снова играл?» – спросил он так же тихо.

Вопрос был как удар кинжала под ребра. Точный, бесшумный, смертельный. Он знал. Откуда он мог знать? Неужели его шпионы следят и за ними? За каждым их шагом? Или это была просто догадка, гениальный выстрел вслепую, основанный на слухах, которые всегда окружали Лоренцо?