Читать книгу Марк, ты слышишь меня? - - Страница 2

Если ты это читаешь – значит, я точно умер. Неприятное осознание, да? Особенно для меня. Но раз уж ты держишь это в руках, давай начистоту. Расскажу-ка я тебе, как именно это происходит. По крайней мере, как это вышло у меня.

Последним моим воспоминанием стал тошнотворный вкус остывшего кофе из бумажного стаканчика. Да-да, той самой бурды из автомата у подъезда, на которую я всю жизнь жаловался. Ирония судьбы, не правда ли? Думал, хуже уже ничего быть не может. Ан нет. Надо же было чем-то подстегнуть мозги перед визитом к свидетельнице по делу Коршунова. Дело было пахнущее, мутное, и я чувствовал – мы копаем не там. Как в воду глядел.

Я так и не успел сделать этот глоток. Только занес руку… чувствовал, как прохладный картон касается губ… и на этом мои личные воспоминания решили, что с них довольно. Не "продолжение следует", а жесткое "финиш".

А теперь давай развеем главный миф. Тот, что вбивали нам с детства. Я всегда представлял, что там, «после», будет что-то грандиозное. Ну знаешь – свет в конце тоннеля, хор ангелов, встреча с праотцами, что-то в этом роде. Полная программа для усопшего.

На деле оказалось, что смерть – это самый обыкновенный щелчок. Негромкий, сухой, где-то на задворках сознания. Как будто кто-то взял и просто выдернул меня из розетки. И всё. Ни тебе спецэффектов, ни саундтрека.

И вот я остался висеть в пустоте. Не в космической – там хоть звезды есть. А в абсолютной. Один-одинешенек. Ни тела, ни веса, ни привычной тяжести в груди, которую я раньше считал несчастьем – мол, сердце пошаливает. Одно лишь сырое, ободранное догола сознание, которое нащупывало в темноте один и тот же, идиотски простой вопрос: «Что… что это было?».

И тут же, откуда ни возьмись, просигналила какая-то оторванная мысль, последний обломок здравого смысла: «Кофе. Допьешь кофе и всё поймёшь. Рука. Просто подними руку и допей».

Но руки не было, понимаешь? Вообще ничего не было. Только эта дурацкая, детская команда, застрявшая в пустоте, как заевшая пластинка: «Подними руку и допей кофе». Смешно, да? А мне тогда было не до смеха.

Потом я понял кое-что еще. Холод бывает разный. Тот, от которого стынет кожа, когда ждешь автобус в феврале, – это еще цветочки. А есть холод, который идет изнутри. Не физический, а экзистенциальный. Он пронизывает самую твою суть, выжигает все остальное. Как будто я стал сосулькой, которая вдруг осознала, что она сосулька. И тает. И ничего с этим поделать нельзя.

Еще меня окружала тишина. Не благоговейная, не торжественная. Густая, удушающая, как вата. И сквозь нее едва пробивались искаженные голоса, будто из приемника с расстроенной волной. «Отлично, – мелькнула у меня тогда единственная здравая мысль. – Даже на том свете связь хромает». Утешил себя, блин.

Я попытался шевельнуться – и мир качнулся. Не так, как раньше, когда поворачиваешь голову. Нет. Это было… как будто я сам был точкой обзора, и реальность проплывала мимо. Я не видел глазами, а скорее… чувствовал пространство вокруг. Считывал его. И с удивлением, до сих пор помню это ощущение, узнал его: та самая квартира, куда я пришел на встречу. Тот самый потертый диван, книжная полка… И осколки хрустальной пепельницы на полу, которых тут точно не было, когда я вошел. И… тело.

Человека в моем пиджаке, нелепо распластанное на ковре. Лицом вниз. Рука вывернута. Знакомый силуэт, но такой чужой.

Любопытство – мой старый, неисправимый грех, который регулярно приводил меня в неприятности, – заставило меня подойти ближе.

Вот так вот. Знакомьтесь, граждане. Вот и познакомились. Это я, Марк Соколов. Свежий труп. На лице – привычное недоумение, будто опять в бухгалтерии накосячил с отчётом. Только в этот раз – насовсем. В раскинутой руке зажат тот самый стаканчик, а его коричневое, остывшее содержимое медленно впитывается в дорогой персидский ковер хозяйки квартиры.

И только тогда, глядя на это нелепое зрелище, на себя со стороны, до меня окончательно дошло. Просто, четко: «Я мёртв».

Осознание накатило на меня не истерикой, не воплем. Тихим, безнадежным холодком, который оказался куда страшнее любого крика. Ни паники, ни слёз. Просто констатация факта, который перечеркивал все: в один миг я из следователя превратился в вещдок. В самое главное дело в своей карьере, которое теперь, ирония судьбы, никогда не закроют. Потому что главный свидетель и главная улика – это я. И я ни черта не помню.

Внезапно дверь с тихим скрипом открылась. На пороге стоял Андрей, мой напарник. Весь такой живой, настоящий, в своем вечно помятом плаще.

– Марк? Ты где, ну емаё? – его голос звучал привычно-раздражённо, с той самой ноткой, которая появлялась, когда я где-то задерживался.

Я мысленно хмыкнул. Устало, беззвучно. «Прямо перед тобой, дружище. В самом буквальном смысле слова. Разглядывай, не стесняйся».

Его лицо, только что сердитое, стало маской шока. Буквально на глазах. Он рухнул на колени рядом с… со мной. С тем, что было мной. А я стоял, вернее, висел в двух шагах и смотрел, как он тычет пальцами в мою бездыханную шею, ища пульс. Его пальцы, теплые, живые – я чувствовал это эхом, как далекий удар грома, – впивались в холодную кожу.

«Напрасно стараешься, коллега, – мысленно сказал я. – Там уже никого нет. Диспетчерская пуста. Абонент недоступен».

– Марк? – его голос сорвался на шепот. – Нет, нет, нет…

Он отдернул руку, будто обжегшись о лед, и сжал кулаки. Из его горла вырвался сдавленный, животный звук, который не должен был издавать тридцатилетний опер, видавший виды. В этом звуке было все. Весь ужас, все отрицание, и то самое, самое горькое понимание, что ничего уже нельзя исправить. Перемотать. Отменить.

– Напрасно, ой напрасно, – снова подумал я, уже беззвучным эхом.

Но он продолжал сидеть на коленях, глядя в никуда, и по его лицу текли слезы. Те самые, о которых он потом, наверное, будет жалеть, считая их слабостью. А я стоял в двух шагах и впервые понял простую, ужасающую истину: смерть – это не боль для того, кто умер. Это боль для тех, кто остался. Мы, мертвые, отделались испугом. А им, живым, теперь с этой дырой в мироздании жить. И не залатать.

– Андрей! – закричал я изо всех сил, вкладывая в этот крик всю свою ярость, все свое отчаяние. – Я здесь! Подними голову, дурак! Смотри на меня!

Но моя рука, вернее, ее подобие, прошла сквозь его плечо, не оставив ничего, кроме легкой дрожи. Лишь пламя зажигалки на столе рядом дрогнуло, пляшущая тень метнулась по стене.

Он вздрогнул, огляделся. Его взгляд, мутный от шока, скользнул прямо сквозь меня.

– Сквозняк, – буркнул он, не отрывая потухшего, пустого взгляда от моего тела. От бывшего меня.

Вот так, дружище, и началась моя новая, незапланированная карьера. Призрака в квартире убитой свидетельницы. Вещдока №1 в собственном, нераскрытом деле. И единственного свидетеля, который всё видел, но ничего, черт побери, не помнит.

Добро пожаловать в мой мир. Тебе здесь точно не понравится.

«Ольга говорит, я стал одержим. Что это гибель для карьеры. Но как я могу остановиться, когда каждый день приносит новые вопросы? Эти ‘костры’… они не горят. Они… трансформируют. Дерево становится чем-то иным, холодным и живым. Я боюсь, что однажды эта тьма придет из леса в наш город. В наш дом.»

– Отцовский дневник

Запись из того же дневника, неделей позже:

«Вывел три эмпирических правила этих мест. Первое: аномалия не разрушает, а замещает. Она выжигает жизнь, но оставляет идеальную, стерильную форму. Второе: она питается вниманием. Чем дольше смотришь, тем сильнее она затягивает, подменяя твои мысли своими. Третье: у неё есть ритм. Всплески активности случаются каждые 6 часов 17 минут. Как будто это не стихийное явление, а работа некоего механизма. Механизма, у которого есть своя, чуждая логика.»