Читать книгу Марк, ты слышишь меня? - - Страница 3

Пылинка, трижды обогнувшая спинку моего стула, наконец прилипла к лаковому покрытию. Солнечный луч дополз до трещины в паркете и начал таять, как последняя надежда.

Андрей совершал свой бесконечный маршрут: от окна к моему столу, от стола к кофемашине, обратно к окну. Его пальцы оставляли на пыльной поверхности моего компьютера причудливые узоры – спирали тоски, зигзаги бессилия. Он поднял кружку с остывшим чаем, на дне которой прилипший пакетик напоминал утонувшую бабочку, поднес к губам, но вместо глотка издал тихий прерывистый звук и поставил обратно.

Мой пиджак продолжал висеть на спинке стула – немой свидетель. На левом рукаве у локтя застыло коричневое пятно от кофе. Я помнил тот утренний спешный глоток, торопясь на допрос.

Дверь ворвалась в комнату, сбросив со стены фотографию – мы с Андреем на озере, держим щуку размером с мою тогдашнюю самоуверенность. Алиса застыла в дверном проеме, вцепившись в косяк так, что ее пальцы стали восковыми фигурами. Дыхание рвалось из груди неровными порциями. Она пыталась сжать дрожащие губы, но они жили отдельной жизнью – двумя трепещущими лепестками.

Ее взгляд-скальпель скользнул по комнате, по Андрею, по моему пиджаку… и упал на пол. Туда, где мелом был выведен призрачный контур. Мой контур. Ее лицо, обычно собранное как парадный мундир перед высшим инспектиром, поплыло, превратилось в акварельный этюд, размытый дождем.

Я вспомнил. Наш последний диалог. Ее: "Ты лезешь в клетку со спящим львом, не зная, где спрятан ключ". Мое: "Зато не прячусь за чужими спинами, как профессиональные тени". Гробовая тишина. Оглушительный хлопок дверью. И все ради чего?

– Прости, – прошептал я. Штора у окна вздохнула, хотя в комнате не было сквозняка.

Алиса резко обернулась, будто ее ударили хлыстом по спине. Ее глаза, расширенные до размеров ночных озёр, метались по комнате, выискивая в полумраке невидимого собеседника.

– Кто здесь?

Андрей тяжело подошел, положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, словно прикоснулась к оголенному проводу. Андрей отступил на шаг, его пальцы инстинктивно потянулись к мундштуку электронной сигареты в кармане – еще одна попытка заменить старую, вредную привычку на контролируемую, менее разрушительную. Он всегда стремился к порядку, даже в хаосе. Пока Марк строил головокружительные теории, Андрей выстраивал факты в аккуратные колонки. Пока Марк горел, Андрей следил, чтобы пламя не перекинулось на окружающих. Эта роль тыловика, человека-опоры, давно стала его проклятием и спасением. Он смотрел на Алису, на её сломанную осанку, и понимал: сейчас его долг – быть холодным и трезвым. Кто-то должен оставаться им, даже когда мир рушится. Даже если для этого придется запереть собственную боль на семь замков и сделать вид, что ключ потерян.

– Никого. Тебе нужно отдохнуть, Алиса.

Но она не слышала. Смотрела на то место на персидском ковре, где двое суток назад растеклась коричневая лужица. Пятна уже не существовало, но ее взгляд выжигал его заново, как клеймо.

– Он всегда… ворчал, когда я не допивала кофе, – голос сорвался на полуслове, превратившись в шепот. – А я тогда… я сказала…

Воспоминание накрыло ее внезапно и безжалостно, как удар тупым ножом под ребра. Не последний день, не ссоры – обычное утро. Солнечный луч на их кухне, пылинки, танцующие в нем.

Он сидел напротив, сонный, в мятой футболке, ворочал вилкой омлет. Схватил пакет с соком, отхлебнул и поморщился:

– Опять этот картон. Кислятина.

– Сам виноват, забыл в холодильник убрать, – она, не глядя, выхватила у него из тарелки второй круассан. – Конфискую за вредительство.

– Ах ты, грабитель в законе! – он фыркнул, но глаза смеялись. Потом потянулся к своему телефону. – Слушай, а этот твой сериал… Ну, с тем рыжим доктором. Он же полный бред. Кто так в жизни поступает?

– А тебе ли, человеку, который верит протоколам больше, чем людям, судить о чувствах? – парировала она, закусывая его круассан.

Он что-то пробормотал про «здравый смысл» и «клиническую романтику», но спор уже выдохся, перетекая в уютное утреннее молчание. Он доел омлет. Она допила его сок, который только что ругал.

Ничего. Абсолютно ничего важного. Просто счастье.

Алиса отшатнулась от пиджака, как от огня. Ладонь сама прижалась к груди, пытаясь заглушить внезапную, физическую боль. Вот оно. Самое страшное. Не образ его смерти, а образ этой украденной, глупой, бесценной нормы, которая болит куда сильнее, чем любая драма.

Телефон на столе завибрировал, исполнил танец смерти на полированной поверхности. Алиса посмотрела на экран. "Яна". Ее горло сжалось, сровнявшись с карандашом. Она провела пальцем по экрану. Рука дрожала.

– Ян… – начала она, но голос предательски сорвался.

Из динамика донесся ровный, холодный голос:

– Алис, что за дичь? Ты скинула мне официальную бумажку ? Несчастный случай и на этом все?

Алиса закрыла глаза, собираясь с силами:

– Яна, слушай… Марк…

– Не надо! – отчеканила Яны резко, – Мой брат не был тем, кто спотыкается о собственные шнурки. Он  мне позавчера скинул – "нашел кое-что интересное, надо обсудить". А теперь ты мне про "несчастный случай"? Серьезно?

– Следователи установили… – попыталась сказать Алиса, но Яна ее перебила:

– Какие следователи? Те, что в том же чатике, где он писал про "странные костры в лесу" ржали как кони? Те, что пару месяцев назад его отчет зарубили? Алис, мы же не в каком-то кривом сериале?

В голосе Яны появились нотки истерики, которые она пыталась задавить:

– Он мне вчера звонил, говорил, что у него есть доказательства… Что все это не просто поджоги… А теперь – "несчастный случай»?

Алиса прикусила губу. По щеке скатилась слеза, оставив влажный след.

– Яна, дорогая… я сама не верю… но доказательства…

– Какие доказательства? – взорвалась Яна. – На лицо полно несостыковок или ты ослепла от горя?

– Протокол… – начала Алиса, но снова была перебита.

– Ты издеваешься? Какой протокол? – в голосе Яны послышались слезы, которые она яростно сдерживала. – Марк два года эти аномалии отслеживал! Отец перед смертью то же самое говорил! А теперь – раз! – и все кончилось?

Она замолчала, слышно было только ее прерывистое дыхание.

– Ян, я… я не знаю, что сказать… – прошептала Алиса. – Я сама в шоке…

– Знаешь что? – голос Яны внезапно стал тихим, опасным. – Я этот "несчастный случай" на коленке разберу. У меня все его данные, все его заметки. И если найду хоть намек…

Она не договорила. Раздались короткие гудки – Яна положила трубку.

Алиса опустила руку с телефоном. Лицо ее было мокрым от слез. Андрей молча подошел, обнял ее. Она уткнулась лицом в его плечо, и тихие рыдания наконец вырвались наружу.

Яна стояла у панорамного окна, вжавшись в холодное стекло. За ним раскинулся ночной город – гигантский электрический организм, пульсирующий светящимися артериями. Каждая вспышка неона, каждый луч фар был теперь укором. Где-то там, в этой безразличной красоте, его не стало.

Словно в замедленной съемке, телефон выскользнул из ее онемевших пальцев. Он не упал, а поплыл вниз, описывая в воздухе дугу, прежде чем глухо щелкнуться об пол. Звук был приглушенным, далеким, будто доносящимся из-за толстого слоя воды.

Ее взгляд, остекленевший от шока, медленно скользнул по комнате, пока не наткнулся на осколки хрустальной вазы. Подарок отца на шестнадцатилетие. «Чтобы твоя жизнь всегда была полной, как эта ваза», – сказал он тогда. Теперь она была пуста. Тысячи осколков, острых и безжалостных, лежали на полированном паркете, словно созвездие из застывших, невыплаканных слез. В каждом осколке дрожал отраженный свет люстры, мерцая, как крошечные, пойманные в ловушку звезды.

Она стояла недвижимо, вцепившись в подоконник так, что костяшки побелели. Воздух в легких застыл, превратившись в ледяной ком. Горло сжалось, не пропуская ни звука. Только губы, абсолютно сухие, беззвучно шептали в отражение в стекле, обращаясь к миру, который только что перевернулся:

«Нет…»

Пауза. Тишина в голове стала оглушительной, звенящей.

«…не может быть…»

Это был не крик, а выдох отчаяния, такой тихий, что его поглотила громада города за окном.

Потом, будто повинуясь чужой воле, ее пальцы сами потянулись к планшету, лежавшему на столе рядом. Движение было механическим, лишенным всякого смысла. Рука казалась чужой, тяжелой. Она коснулась холодного стекла экрана, и он ожил, ослепив ее ярким светом в темноте комнаты.

Палец сам нашел иконку облачного хранилища. Клик. Папки и файлы предстали ровными рядами, образцовый порядок цифрового мира, который так контрастировал с хаосом в ее душе. Взгляд, затуманенный слезами, которые она еще не позволила себе пролить, зацепился за папку: «Исследования Марка».

Сердце, замершее было в груди, сделало один тяжелый, болезненный удар. Она открыла папку. Список файлов. И самый последний, верхний. Название: «Коршунов. Энергетические аномалии. Совпадение?»

Дата изменения. Вчера. Время изменения – 14:43. За час до того, как он переступил порог той квартиры.

Время вокруг нее снова застыло. Вся комната, весь мир сузились до этого названия на экране. В нем была ключевая разгадка, последнее, о чем он думал. Шепот надежды, хрупкой и опасной, прошелестел в оцепеневшем сознании: «Он что-то нашел. Он не просто умер. Его убрали».

Дрожащий палец коснулся иконки файла.

Экран потемнел, и в центре возникло безжалостное, стандартное окошко. «ТРЕБУЕТСЯ ПАРОЛЬ».

Пустое поле для ввода. Мигающий курсор, насмешливый и требовательный.

Пароль.

Пароль, которого она не знала.

Последняя ниточка, связывающая ее с братом, с правдой, оборвалась, упершись в цифровую стену. И в этой тишине, под мерцание осколков на полу и холодный свет экрана, рождалась не просто боль. Рождалась ярость.

Последняя о случившемся узнала Ольга Викторовна, в смысле мама… не буду объяснять, так уж сложилось в нашей семье.

Машина Ольги Викторовны плавно скользила по ночным улицам, как призрак по знакомому маршруту. Руки в кожаных перчатках занимали положение "без десяти два" – выверенная геометрия контроля. Звонок разрезал тишину как хирургический скальпель. Два гудка.

– Да?

В телефоне прозвучало словно приговор

– Ваш сын найден мертвым, оперативники предполагают что это несчастный случай. Тело уже в морге, специалисты заканчивают с осмотром места происшествия

Пауза растянулась, наполнив салон свинцовой тяжестью. Пальцы в перчатках сжали руль. Кожа затрещала, протестуя против давления.

– Поняла. Спасибо.

Она положила трубку. Повернула в темный переулок за заброшенным заводом – место, где умирали даже воспоминания. Заглушила двигатель. Тишина обрушилась на салон тяжелым покрывалом. Только тиканье остывающего мотора отсчитывало секунды до распада.

Она достала из бардачка пачку сигарет – те самые, "Беломор", что курил ее муж. Рука дрожала, когда она подносила зажигалку. Первую затяжку она сделала глубоко, как делал он. Дым заполнил салон, смешиваясь с запахом ее духов и слез.

Она опустила голову на руки, все еще сжимавшие руль. Стекло быстро запотело от дыхания – будто сама машина плакала. Плечи затряслись – беззвучные конвульсии, будто внутри нее рушились невидимые опоры, державшие всю ее жизнь.

Я вернулся туда, где все началось. Воздух пах пылью веков и озоном – кто-то включил УФ-лампу, выискивая невидимые глазу свидетельства.

Молодой оперативник, лицо которого еще не носило маски профессионального безразличия, присел на корточки, чтобы сфотографировать блеклый контур на полу. Мой последний автограф.

Его взгляд-метроном скользнул по стене, зацепился за часы. Старомодные, с кукушкой, висевшие в простенке как реликвия другого времени. Деревянные, потемневшие от лет, с позеленевшим циферблатом. Он хмуро покосился на них, потом на свои наручные электронные, и снова на стенные. На его лице появилась трещина недоумения.

– Странно, – произнес он вслух, обращаясь к коллеге, перебирающему книги на полке. – Часы вроде шли. Механизм исправен. И остановились ровно на 4:17.

Он провел пальцем по стеклу циферблата, затем по стрелкам.

– Смотри, – продолжил он. – Пыль везде равномерная, а вот здесь, вокруг стрелок – чистое место. Как будто их недавно передвигали.

Его напарник подошел, взглянул:

– Может, хозяйка заводила?

– И время какое-то странное. 4:17. Не утро, не вечер. Середина дня.

Он достал лупу, внимательно рассмотрел механизм.

– Странно… пружина заведена. Часы должны были идти. Что-то их остановило. Ровно в это время.

В этот момент где-то вдали прозвучал гудок автомобиля. И часы… дрогнули. Секундная стрелка сдвинулась на одно деление, затем снова замерла.

Молодой оперативник отшатнулся.

– Ты видел?

– Что?

– Стрелка… она пошевелилась.

Напарник усмехнулся:

– Показалось. От усталости. Давай заканчивать, тут и так жуть берет.

Но оперативник продолжал смотреть на часы. На циферблат, где стрелки показывали 4:17. Время, которое стало для него чем-то большим, чем просто цифры на часах.

В тот же миг мир перевернулся с ног на голову. Холод, ставший моей второй кожей, вспыхнул белым огнем. Тишина взорвалась оглушительным ревом, похожим на звук рвущейся ткани реальности. Я снова проваливался в ничто, в ту самую бездну, что поглотила меня вначале.

Но на этот раз – с одним, четким, выжженным в сознании знанием. Озарением, которое было страшнее любой физической боли.

Часы остановились не после моей смерти.

Они остановились вместе со мной.

И это была не случайность. Это была первая ниточка Ариадны в моем личном лабиринте. Тонкая, едва заметная, но невероятно прочная. Ниточка, связывающая меня, эхо, призрака, с тем, что случилось в мире живых. С правдой. И я ухватился за нее всеми силами своего бесплотного существа, как утопающий хватается за соломинку. Потому что это было все, что у меня осталось в этом новом, странном существовании между мирами.

Где-то вдалеке Яна вводила очередную комбинацию паролей к файлам брата. Ольга Викторовна заводила двигатель, ее лицо снова становилось непроницаемой маской. Алиса вытирала слезы и открывала на своем компьютере дело Коршунова. А часы в той квартире все показывали 4:17.

Время моего последнего вздоха.

«Сегодня сын спросил, почему я так много работаю. Не смог ответить. Как сказать ему, что его отец пытается удержать дверь в другой мир, которая уже начала приоткрываться? Как признаться, что иногда я слышу за ней шепот? Шепот, который зовет меня по имени. Ольга, Яна, Марк… Боже, защити их. Забери мою жизнь, но сохрани их.»

– Отцовский дневник