Читать книгу Марк, ты слышишь меня? - - Страница 5

Потребовалось время, чтобы понять – моё новое существование подчиняется своим, чуждым здравому смыслу, законам. Я был не призраком из страшных сказок, а скорее сгустком воли, застрявшим в реальности, как заноза в теле мира. Если бы Ольга Викторовна увидела меня сейчас, наверное, сказала бы: «Соколов, даже в посмертии нужно соблюдать субординацию и методичку». Теперь же моей задачей было понять устав того измерения, в котором я оказался.

Как-то поздним вечером, когда последние сотрудники уже покинули здание, а в коридорах повисла зыбкая, пульсирующая тишина, я решился на отчаянный шаг. Алиса осталась работать допоздна, её силуэт под абажуром настольной лампы был единственным островком жизни в море мёртвого офисного пространства. Я выбрал момент, когда она, уставшая и притихшая, отложила папку и уставилась в окно на тёмный город. В её глазах читалась такая тоска, такое одиночество, что моё бесплотное естество сжалось от боли, острой и живой, как в те времена, когда у меня ещё было тело, которое могло страдать.

Я устроился в своём старом кресле, на том самом, где когда-то оставлял отпечаток своего веса, и начал сосредотачиваться.

Но это не было простым «пожелал – и появился». Это был мучительный, изнурительный акт творения заново самого себя, оплачиваемый самой сутью того, кем я был.

Сначала – лишь намерение, сжатое в тугой, раскалённый шар в том месте, где когда-то была душа. Потом – боль. Не физическая, ибо тела не было, а нечто худшее: экзистенциальная агония, чувство, будто тебя выворачивают наизнанку, собирая по атомам из разрозненного тумана небытия. Каждая частица моей сущности кричала от чудовищного напряжения, сопротивляясь возвращению в форму, которую сама же и забыла.

И тогда началась расплата.

С первым проблеском моей формы в реальном мире что-то щёлкнуло внутри, как перегоревшая лампочка. Исчезло воспоминание. Не образ, не картинка – а целый пласт ощущений. Запах материнских духов «Красная Москва», который она всегда надевала по праздникам, смешанный с ароматом её пирогов. Он был со мной всегда, даже здесь, в небытии – тёплый, неуловимый фон моего детства. И вот его не стало. На его месте зияла пустота, холодная и беззвучная.

Я заставил себя продолжить, чувствуя, как что-то вроде ледяных мурашек, миллиарды острых иголок, бежит по моему несуществующему позвоночнику, собирая меня, склеивая в подобие фигуры.

Воздух в кабинете зашевелился первым. Не сквозняк, а медленное, тягучее движение, будто пространство само по себе густело. Температура рухнула за несколько секунд – с комнатной до леденящего холода заброшенного склепа. Пыль, кружившая в луче настольной лампы, замерла, а затем тяжело осела на книги и папки.

Алиса сидела, уставясь в одну точку, и сначала её тело среагировало раньше разума. Она инстинктивно обхватила себя за плечи, поёжилась, и губы её посинели. Дыхание превратилось в клубы пара. Потом её взгляд стал остекленевшим – она почувствовала. Не видела еще, но чувствовала кожей. По её рукам побежали мурашки, волосы на затылке медленно поднялись. В ушах у неё начался тонкий, высокий звон.

Я собрался с силами, чтобы обрести голос, и снова – щелчок, обжигающий внутреннюю пустоту. Пропал вкус того первого, горького и тёплого пива, что мы распили с Андреем на крыше общаги после первой же сданной сессии. Исчезло чувство братского плеча, единения, той бесшабашной радости, что сближает навсегда. Ещё один кусочек моего «я» был стёрт, как рисунок мелом на асфальте под дождём.

И только тогда, сквозь эту физиологическую бурю, сквозь слезу, выступившую на глазах от холода и непонятного страха, она разглядела.

В старом моём кресле воздух дрожал, как над раскалённым асфальтом. Внутри этой дрожи клубилась, обретая смутные очертания, бледная субстанция. Это не была тень и не был свет. Это было нечто вроде тумана, но плотного, непрозрачного, с трудом удерживающего человеческие черты. Лицо угадывалось лишь как намёк – впадины на месте глаз, щель рта. Я был похож на незаконченный эскиз, на грубый слепок с того, кем когда-то был.

Она смотрела, не дыша, и я видел, как в её глазах читался не только ужас, но и та самая, дикая, почти животная надежда, ради которой я и решился на эту пытку.

– Марк?.. – дрогнул её голос, сорвавшийся на шёпот. Звук был таким тихим, что его едва не поглотило гулкое безмолвие комнаты.

Мне пришлось собрать все силы, все остатки воли, которые не съела боль материализации, чтобы просто прошептать ответ. Говорить в моём состоянии оказалось сложнее всего. Каждое слово было похоже на камень, который я выталкивал из небытия. И за каждое я платил.

– Папка… – выдохнул я, и мой голос прозвучал как скрип ржавой петли в пустом доме. – Синяя. На столе.

Третий щелчок. Исчезло воспоминание о том, как пахнет дождь на горячем асфальте в нашем дворе, где мы гоняли в футбол до темноты. Обычный, ничем не примечательный момент. Теперь – выжженное пятно.

Она послушно, движением лунатика, взяла папку с делом Коршунова. В её движениях сквозила та осторожность, с которой имеешь дело с чем-то хрупким, необъяснимым и опасным. Её пальцы чуть тряслись.

– Что с тобой? Почему ты здесь? – её голос был полон смятения.

– Не помню, как умер, – признался я честно, чувствуя, как моя форма начинает плыть, расползаться по краям. Каждое слово отдавалось новой внутренней пустотой. Ушло ощущение от первой полученной зарплаты – тяжести купюр в кармане и щемящего чувства взрослой самостоятельности. – Но уверен… это связано с делом. Они что-то скрывают.