Читать книгу Пятый живорожденный - - Страница 9

Инстинкты и их осознание как предопределение жизни и пути.

Быть в моём возрасте чувствительным романтиком – предельно некрасиво, оскорбительно и мешает спать.

Т.Уильямс. «Мемуары»

Поехал я как-то в Россию. Сел в автобус и приехал в городок, названия которому не знаю. Речка течёт, дома старинные, заборы высокие и храмы стоят на возвышенных местах – всё ладом устроено. Со мной рядом сидит древнерусский дед. Лобастый и курносый, как узелок пеньковой верёвки, вылитый Боб Кречетов или Витя Зорин. «Как ваш город-то называется, батя, – спрашиваю, – и область какая?» – «Димитривский город, а область – не знаю ничаво», – отвечает.

Выхожу из автобуса, иду по улице, вижу – в маленькой луже по щиколотку в воде мужик кого-то, вроде ребёнка, шлёпает по заду. Подхожу ближе, глядь, а это маленький кентаврик. Четыре копытца и писечка есть человечья. Хорошенький такой, ножками взбрыкивает, пытается на дыбки встать. А молодой мужик тот сердится и велит из лужи вылезать – как отец прямо. Я когда это всё увидал, такой восторг испытал, что стал и плакать, и смеяться, так разволновался, мочи нет. Вижу маленького коника-человечка и рыдаю, аки баба умилённая. Отворачиваюсь в стенку, в брёвны, чтобы никто не видел, как я реву. А добрые люди подходят, меня утешают, не пугайся, мол, глупенький, такие-то вот рождаются у нас в Расее испокон веков, и ежели парень на заморской девке женится, то не детки родятся, а китовраски такие вот брыкливые. Пока я рыдал, кентаврик с папашей исчезли из лужи, как и не было. Огляделся я – за дощатым забором зелёный палисадник, вроде Юриного Захарова. Лучок, клубничка, горошек – то да сё. Тут, наверное, живёт кентаврик, пасётся.

Пошёл дальше – телёнок за мной увязался и тычет мордой в зад, слюнями все брюки испачкал. Я его отталкиваю, а он всё следом. Думаю – заблудится, если за мной уйдёт. Мужика какого-то спрашиваю, мол, не знаешь ли, чей телёнок, уйдёт ведь за мной. А он отвечает:

– Да он у нас вроде идиота, как дурачок деревенский – незнамо чей, лазит всюду. Сожрать бы его давно надо, да тепло ещё резать. К зиме точно забьют. Ты пни его как следует, он и отвяжется.

А как я его буду пинать? Неудобно вроде – в чужом городе телёнка пинать. Да и жалко идиотика. Описать телёнка: так, выражение лица действительно идиотское, слюни текут, и голову всё наверх задирает, будто звёзды в небе считает, а масти рыжей, только на лбу белое сердечко и грудка и ножки белые тоже. Думаю: «Надоест мои штанины жевать – сам отстанет».

Пошёл я дальше по Димитривскому городу, и вижу – передо мной домик русский стоит, прянишный – терем не терем, дворец не дворец – башенками с кокошниками украшен, оказалось – Музей краеведческий. Много интересного на полках наставлено: утварь всякая кухонная, лепная, резная да точёная, живопись пряличная и машины разные американские (Зингеры, наверно) – быт и маскарадная материя. Дальшее иду – вижу книги стародревлии, Библеи, Евангелии и Жития Апостолов с картинками.

Свету в залах мало, на стенках картинки в деревянных рамках, живопись хорошая – не яркая, всё старцы на копытцах с пастушьими посохами, коровы дойные и козочки с козлятами, картинки зеленоватым светом светятся и шорохи производят. Мохом пахнет, и писать хочется, но яма на дворе, и я терплю ради удовольствия старины.

И тут возникает у меня в голове мысль, откуда – неизвестно, про то, что случилось бы с миром, если бы я вдруг узнал, что в этот момент, пока я мох нюхаю, мою любимую женщину осеменил некий посторонний нам доселе мужчина, предположим, по имени Гаврила, или Миша, или Арнольд… или все они разом. Какие аспекты случившегося оплодотворения мне показались бы важными с гносеологической и мифопоэтической точек зрения?

Девочке, конечно, захотелось посмотреть, кто ещё из неё может произойти, какие люди… кроме наших двух мальчишек. «Я разные плоды могу произвести, – говорила мне она – моя многообильная, – не только детей».

Или я зарезал бы её восьмимиллиметровою стамеской?

Прямо под сосок двадцатью ударами.

«Знаешь, о чём я сейчас думаю?.. О плодородных чреслах, – говорила она и смеялась. – Мне хорошо с тобой, легко, я так свободна и эгоистична… ты ничего не требуешь от меня, и объятья твои умиротворяют меня, но мне хочется потрясений, бури в стакане воды, – хохочет и после паузы говорит: – жаль, что я не смогу ещё родить тебе ребёнка».

Я с трудом глотал её слова.

«Можешь, можешь, дитя моё, любое твоё порождение будет мне. Судьба и законная жена дали мне двух сыновей, твой отец мог бы быть третьим, а ты, что можешь дать мне ты. Твой девичий умишко играет: вот вырасту – выйду за папу замуж! Не торопи и не торопись. Ты всё можешь, и родить, и убить… Но я ведь – только убить, и нужно ещё условия создать для того, чтобы реализовать возможности творить нечто, чего не было. А для этого надо переписать Конституцию России и перекроить мозги всему человечеству. Подожди, дай пописать, попачкать бумагу. Не торопись рожать, вот закончу ОЗР, тогда давай деток, да побольше».

Боже, какая чушь и бредь! И чёрная вода половодья между позеленевших льдин.

* * *

Где-то я вычитал, что в мифологии, в неких философских системах, а также в обывательском понимании судьба – неразумная и непостижимая предопределённость событий и поступков человека. До сих пор вопрос о судьбе носит философский характер, и, видимо, поэтому судьба как философская категория не имеет чёткого определения, но поскольку мой брак с биологией не состоялся, то и суждения мои опираются на слухи и случайно попавшиеся на глаза тексты. Возможно, судьба связана и со многими другими вопросами: свобода воли, предвидения, возможность изменения судьбы и др. О собственной судьбе я могу судить наилучшим образом только во снах – особого рода поэзии!

Научного определения судьбы на сегодняшний день не существует.

Вчера. Сцена в больничной палате: умирающий, но ещё не сдавшийся смерти и не утративший мужского достоинства старик, страдающий от невозможности самостоятельно оправиться, вынужденный прибегать к помощи в борьбе с уткой. Он не может оторвать от подстилки омертвелый зад. Старуха жена и взрослая дочь неотлучно при нём. Женская деловитость, привычная хозяйственность. Старуха подставляет под сморщенный и отвисший, как кишка, член стеклянную 800-граммовую банку из-под венгерских маринованных огурчиков фирмы «Globus»: «Писай, Вася, писай…».

Можно ли быть счастливым на каторге? О, сакраменто! Опять это – как стать счастливым, или остаться таковым, если тебе довелось родиться на каторге здоровым пацаном. Ничего не понимать, не думать, не желать. Пользоваться ногами, руками, пальцами на руках и ногах, слышать, видеть, осязать и, конечно, обонять то, что подарила тебе мать-природа: скалы за спиной, песчаные дюны под ногами и море-небо перед тобой… А придёт смертный час, так умереть не на сцене, но в кругу жены и детей.

* * *

…И услышал я Голос:

– Встань и иди!

– Но куда, Господи?

– Оторвись от стула. Встань и посмотри в окно! Я глянул:

– Там осень, птица летит.

– Это твоя осень, и у тебя не будет другого времени.

Иди и говори с нею.

– Но я не могу говорить с летящей птицей.

– Лети рядом молча.

– Господи, у меня нет уже сил. И не могу же я так сразу с раннего утра гоняться за птицею. Ноги мои скрипят, как несмазанные колёса, отложение солей и бицепс ослаб. Размяться бы надо малость.

– Тебе не нужен бицепс, дурак! У тебя есть сердце.

«Ну, у дураков, слава Богу, с сердцем всегда всё в порядке», – подумал я и снова сел.

– Так что же ты сидишь?

– Я думаю.

– Глупец! – и голос замолчал.

А я продолжал думать о летящей птице.

Эта ранняя пташка появилась из неизвестного гнезда и стремительным своим полётом рассекла небо надвое, оставив в розовой утренней дымке зеленоватый след. Я не сумел разглядеть её сразу. Помню лишь количество перьев в хвосте – сто восемьдесят семь.

Через месяц я увидел её вновь и уж на этот раз рассмотрел до последнего пёрышка, так как летела она не очень высоко и небыстро, кося глазом на летевшего рядом птенчика, который смешно трепыхал крыльями, хрипловато цвыркал, издавая звуки, совсем не похожие на птичье пение, а скорее напоминавшие пыхтение неуклюжего мальчишки, карабкающегося в гору.