Читать книгу Опричнина Ивана Грозного. Что это было? - - Страница 3

В начале 1560-х годов в правящей среде России назревал серьезный конфликт между царем и его ближайшими сотрудниками, и между Избранной радой и широкими кругами дворянства. Этот конфликт был неизбежен. Адашев, один из ближайших сотрудников царя из Избранной рады, проводил политику при содействии представителей крупной феодальной знати, и поэтому в ряде вопросов он должен был идти на уступки боярству, которое нарушало интересы дворянства. Но главным поводом для недовольства дворянства являлось отношение Избранной рады к царской власти.

Дворяне хотели иметь на престоле сильного царя, способного удовлетворить нужду служилого класса в земле и в крепостном труде. Идею абсолютизма последовательно проводил в своих памфлетах Иван Пересветов. Но ярче всего идеологию царского «самодержавства» развил сам Иван IV в своей полемике с князем А.М. Курбским – идеологом феодальной знати. «Самодержавство, – писал он, – божиим изволением почин получило от великого князя Владимира, просветившего всю Русскую землю святым крещением, и великого царя Владимира Мономаха, иже от греков… дошло и до нас, смиренных скипетродержания Русского царства».

Два момента освящают «самодержавство» Ивана IV: во-первых, «божье изволение», во-вторых, законность его прав на престол. Он не избран «многомятежным человеческим хотением», как польский король, а «прирожденный государь», воцарившийся «божиим велением и родителей своих благословением»; «свое взяли мы, а не чужое похитили». Поэтому он является всевластным господином над своими подданными. Всякое неповиновение царю равносильно преступлению против бога, греху. Царь имеет неограниченное право жизни и смерти над подданными. «А пожаловать мы холопов своих вольны, – писал Иван, – а и казнить их вольны же». В области управления власть царя не ограничена. «А российские самодержцы, – говорит он, – изначала сами владели всем государством, а не бояре и вельможи».

«Если, – рассуждает Иван IV, – царю не будут повиноваться подвластные, то никогда не прекратятся междоусобные брани», а «кто может вести брань (войну) против врагов, если царство будет разрываться междоусобными бранями?»

Теорию самодержавия, преемственно переходящего со времени Владимира Киевского в роде русских государей, в литературе развивало духовенство, объединяемое митрополитом Макарием.

Необходимость укрепления центральной власти сознавалась и боярством. Но вместе с тем они добивались участия в управлении централизованным государством, выраставшим на развалинах феодальной раздробленности, хотели делить с царем его власть и могущество. «Царей и великих князей и прочих властителей», с их точки зрения, установил бог, но цари и великие князья должны «всякие дела делать милосердно со своими князьями и с боярами и с прочими мирянами», должны «с боярами и с ближними приятелями обо всем советоваться накрепко». А.М. Курбский писал: «Царю достойно быть главой и любить своих советников, как члены тела». В том и заключается отличие разумных существ от неразумных, что они руководятся «советом и рассуждением».

Курбский требовал от Ивана ответа: «Почто, о царь, сильных побил ты и воевод, от бога данных тебе, различным смертям предал ты?» «Уж не разумею, – писал он в другом послании, – чего ты от нас хочешь. Уж не токмо единоплеменных княжат, ведущих свой род от великого Владимира, поморил ты и движимое стяжание и недвижимое, чего еще не разграбили отец и дед твой, пограбил, но и последних сорочек, могу сказать с дерзновением… твоему прегордому и царскому величеству не возбранили мы».

Как последнее средство самозащиты от растущей царской власти бояре отстаивали право отъезда: когда князь Семен Лобанов-Ростовский подвергся опале за попытку отъехать в Литву, друзья Адашева окружили его всяческой заботой.

* * *

Однако среди боярства не было единства. Родственники царя были заинтересованы в том, чтобы освободить его от опеки фаворитов и их сторонников. «Шурья царевы» Захарьины пользовались родственной близостью к царю, чтобы настраивать его против Адашева и его друга и соратника протопопа Сильвестра, особенно после того, как у царицы Анастасии Романовны, сестры Захарьиных, родился наследник царевич Дмитрий. Сама царица интриговала против всесильных временщиков, которые со своей стороны не скупились на резкие выражения по ее адресу, «уподобляя ее всем нечестивым царицам».

Этот раскол в ближайшем окружении царя проявился особенно резко вскоре после взятия Казани, в январе 1553 г., когда Иван серьезно захворал, и остро встал вопрос о его преемнике.

Юный царь Иван и Сильвестр во время московского пожара.

Художник П.Ф. Плешанов

На скорую руку царь составил завещание в пользу своего новорожденного сына и потребовал, чтобы бояре присягнули ему. Ближние бояре и Адашев принесли присягу. Только князь Дмитрий Курлятев, приятель Адашева, сказался больным и от присяги уклонился. Оставалось неясным, какую позицию займет двоюродный брат царя удельный князь Владимир Андреевич Старицкий, возможный соперник малолетнего Дмитрия. До дворца доходили слухи, что он и его мать княгиня Евфросииья, женщина энергичная и честолюбивая, собирали своих дворян и раздавали им деньги. Некоторые из бояр, присягнувших Дмитрию, одновременно спешили договориться и с князем Владимиром и обещали ему поддержку в случае смерти царя.

Во дворце поднялась тревога. На следующий день стали приводить к присяге остальных бояр. Царь чувствовал себя очень плохо и не мог лично присутствовать при церемонии. Присяга приносилась в передней палате, рядом с той комнатой, где лежал больной, и проходила далеко не гладко. Между боярами шли перекоры и перебранки. Князь Иван Михайлович Шуйский отказался целовать крест (присягать) на том основании, что «государя тут нет».

Отец Адашева, окольничий Федор Григорьевич Адашев, откровенно высказал мысль многих присутствовавших: «Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу князю Дмитрию, крест целуем, а Захарьиным нам не служить. Сын твой, государь, еще в пеленках, а владеть нами будут Захарьины, а мы уже от бояр в дни твоего детства видели много бед!» И другие бояре говорили: «Ведь владеть нами будут Захарьины, лучше чем служить государю малому, станем служить взрослому, князю Владимиру».

Захарьины перепугались. Царь обратился к боярам, присягнувшим накануне его сыну: «Вы поклялись служить мне и сыну моему, а теперь вот бояре не хотят признавать сына моего государем; так если я помру, то помните свою присягу, не дайте боярам сына моего извести, бегите с ним в чужую землю. А вы, Захарьины, чего испугались? – обратился Иван к перепуганным своим родственникам, – или вы думаете бояре вас пощадят? Вы от бояр первые мертвецами будете! И вам бы за сына моего и за мать его умереть, а жены моей боярам на поругание не отдать!»

Окрик царя смутил бояр, и они нехотя пошли в переднюю избу целовать крест, но сделали это с неудовольствием и ворчаньем. После того как присягнули бояре, стали приводить к присяге и князя Владимира. Он долго отказывался, и его почти насильно принудили целовать крест.

Иван выздоровел, но события, сопровождавшие его болезнь, показали ему, что он не может рассчитывать на верность даже ближайших своих советников. Алексей Адашев держался очень осторожно во время «мятежа» и «шума» во дворце. Отец его открыто отказался от присяги.

Тем не менее положение Адашева, Сильвестра и их советников не пошатнулось, потому что в это время их поддерживали дворяне, ожидавшие от них улучшения своего положения. Дело изменилось в конце 50-х годов. К этому времени выяснилось, что реформы, проведенные Избранной радой, далеко не оправдали всех надежд, которые на них возлагались.