Читать книгу Дело фон Беккера - - Страница 1

Дождь не просто шел – он осаждал Берлин. Превращал город в размытую акварель, где серый цвет поглотил все остальные. Капли, тяжелые, как свинцовая дробь, барабанили по крыше старенького «Опеля», заглушая натужный кашель мотора. Стеклоочистители, скрипя, словно извиняясь за свою бесполезность, едва успевали смахивать с лобового стекла пелену воды, за которой огни Шарлоттенштрассе расплывались в лихорадочные, больные пятна. Тишина в салоне была плотной, как несвежий хлеб, пропитанная запахом мокрой шерсти, дешевого табака и того особого полицейского уныния, которое всегда сопровождает выезд на труп.

Инспектор Отто Кранц смотрел не на улицу, а на свое отражение в мокром стекле. Усталый сорокадвухлетний мужчина с лицом, которое война избороздила траншеями не хуже, чем поля Фландрии. Он видел глаза, выцветшие от дыма и бессонницы, и тонкую белую нитку шрама у виска – сувенир от осколка, решившего в последний момент, что его череп слишком скучное место для вечного покоя. Он машинально потер большим пальцем потертый край своего плаща. Ткань истончилась за годы, стала почти частью его самого.

– Говорят, обычное ограбление, господин инспектор, – нарушил молчание Клаус Рихтер, его напарник. Голос у Клауса был молодой, звонкий, еще не тронутый ржавчиной цинизма. В его двадцать восемь лет мир все еще делился на черное и белое, а закон казался незыблемой гранитной стеной, а не паутиной, в которой застревают лишь мелкие мухи. – Старика прирезали, кассу вычистили. Какой-то наркоман, скорее всего. Их тут развелось, как вшей в окопе.

Кранц не ответил. Он не любил версии до того, как его ботинки коснутся пола на месте преступления. Слова были дешевы. Факты – упрямы и жестоки. «Опель» дернулся и остановился у сине-белой ленты, натянутой между двумя фонарными столбами. За ней суетились фигуры в мокрых полицейских плащах, их силуэты едва угадывались в тусклом свете, пробивающемся из витрины книжной лавки «Шпиц и Сыновья». Надпись, выполненная готическим шрифтом, казалась эпитафией. Сыновей, как знал Кранц из предварительного доклада, у старого Шпица не было.

Они вышли из машины. Холодный октябрьский ветер тут же вцепился в них, норовя залезть под воротник. У оцепления их встретил унтер-вахмистр Шульце, грузный мужчина с лицом, похожим на вареную свеклу.

– Хайль, инспектор. Зрелище не для слабонервных. Старика нашли час назад. Соседка сверху услышала грохот еще вечером, но решила, что это книги упали. У него вечно что-то падало. Утром забеспокоилась, что он не открылся.

– Кто внутри? – спросил Кранц, перешагивая через ленту.

– Криминалисты уже заканчивают. Фотограф сделал снимки. Можете проходить. Только под ноги смотрите. Там… кавардак.

Дверной колокольчик жалобно звякнул, когда они вошли. Воздух внутри был густой, спертый. Смесь запахов, от которой у Кранца свело скулы: вековая пыль, клейстер, тлен старой бумаги и под всем этим – новый, навязчивый, медно-сладкий запах крови. Он был знаком Кранцу лучше, чем запах утреннего кофе. Это был запах его работы. Запах его жизни.

Лавка была небольшой, забитой до потолка стеллажами из темного дуба. Тысячи, десятки тысяч книг теснились на полках, лежали стопками на полу, громоздились на прилавке. Сейчас этот упорядоченный хаос был нарушен. Книги были сброшены с полок, разбросаны, некоторые с разорванными страницами валялись, точно павшие солдаты. Опрокинутый стул, разбитая керосиновая лампа. Картина была ясной и громкой, она кричала об ограблении, о борьбе, о насилии. Слишком громко, подумал Кранц.

Тело Германа Шпица лежало за прилавком, в узком проходе. Маленький, высохший старик в заношенном жилете поверх серой рубашки. Его очки в тонкой металлической оправе съехали набок, одно стекло треснуло. Седая бородка была испачкана чем-то темным. Глаза, широко открытые, с каким-то детским удивлением смотрели на потолок, где паутина свисала седыми прядями. На груди, прямо под сердцем, расплылось темное пятно. Работа была чистой, профессиональной. Не похоже на суетливого наркомана, ищущего пару марок на дозу.

Клаус Рихтер присвистнул.

– Бедный старик. За пару сотен марок из кассы… Вот она, наша славная республика.

Кранц присел на корточки рядом с телом, стараясь ни к чему не прикасаться. Он смотрел не на рану. Он смотрел на руки старика. Пальцы, испачканные чернилами, были сжаты. Но не в кулаки, как бывает при агонии или борьбе. Они были сжаты так, словно пытались удержать что-то маленькое, что-то, что уже выскользнуло. Он осторожно приподнял голову убитого. Никаких следов удара. Убийца не хотел шума. Он хотел только одного – смерти.

– Фотограф все зафиксировал? – спросил Кранц, обращаясь к молодому человеку с громоздкой камерой на треноге.

Тот кивнул, нервно сглотнув.

– Да, господин инспектор. И общий план, и детали.

– Касса?

Шульце указал на старый деревянный ящик на прилавке. Он был выдвинут и пуст.

– Вывернули до последнего пфеннига.

Кранц выпрямился, разминая затекшие колени. Он медленно обвел взглядом комнату. Что-то было не так. Что-то фальшивое, как улыбка политика. Хаос. Он был слишком… декоративным. Словно художник-экспрессионист пытался изобразить ярость, но вместо подлинного чувства выдал лишь крикливую мазню.

– Клаус, посмотри сюда.

Он указал на стопку книг, сваленную у входа. Толстые фолианты в кожаных переплетах.

– Грабитель врывается, ему нужны деньги. Он торопится. Он опрокидывает эту стопку. Логично?

– Вполне, – согласился Рихтер. – В суматохе…

– А теперь посмотри на пыль.

Кранц провел пальцем по полу рядом со стопкой. Толстый, сероватый слой. А под книгами, где они упали, пыли не было. Но и следов падения, характерных отметин от удара тяжелых томов, тоже не было.

– Их не сбросили. Их аккуратно сняли и положили. Одну за другой. Как ребенок, который строит башню, а потом ее разбирает.

Рихтер нахмурился, вглядываясь.

– Вы думаете…

– Я думаю, что наш грабитель был чертовски аккуратным парнем. Посмотри туда. – Кранц кивнул на стеллаж у дальней стены. – Ряд дорогих изданий. Гёте, Шиллер, все в тисненой коже с золотом. Каждая стоит больше, чем средний рабочий зарабатывает за год. Их не тронули. Ни одной. А вот эти… – он пнул носком ботинка дешевое издание каких-то мемуаров, – разбросаны по всему полу. Это не ограбление, Клаус. Это спектакль.

Он начал медленно ходить между стеллажами, его взгляд скользил по корешкам, по пустым местам на полках, по разбросанным томам. Его мозг работал, как точный механизм, отсеивая лишнее, выискивая аномалии, нарушения привычного порядка вещей. Это умение ему оставила война. В окопах выживал не тот, кто быстрее стрелял, а тот, кто первым замечал, что трава на нейтральной полосе примята не так, как вчера.

Большинство разбросанных книг были случайными: стихи, романы, научные трактаты. Бессмысленный набор. Но Кранц искал не то, что было. Он искал то, чего не было. И он нашел это в самом дальнем и темном углу лавки.

Там, под табличкой «История Пруссии», зияла пустота. Не просто несколько вытащенных книг. Целая секция, полки три или четыре, была вычищена почти полностью. На них не было даже пыли, словно их протерли тряпкой. Но рядом, на полу, не валялось ни одной книги из этого раздела. Они просто исчезли.

– Клаус, подойди.

Рихтер подошел, его лицо выражало недоумение.

– Что здесь было? – спросил Кранц.

– История… – Клаус прищурился, читая маленькую, написанную от руки карточку, прибитую к полке. – «Пруссия. Революционные движения. 1840-1860».

Сердце Кранца пропустило удар. Не из-за волнения. Это было холодное, неприятное чувство, похожее на прикосновение мокрого металла. Чувство, что он наступил на край чего-то большого, старого и очень гнилого.

– Революция сорок восьмого года, – пробормотал он себе под нос. – Кому, черт возьми, в двадцать восьмом году понадобились книги о провалившейся революции? Да так сильно, что за них пришлось убивать старика?

Он посмотрел на Рихтера. В глазах молодого напарника разгорался огонь. Тот самый огонек азарта, который Кранц давно в себе потушил.

– Может, какой-то сумасшедший коллекционер? Историк-маньяк? – предположил Клаус.

– Историки-маньяки не убивают стилетом в сердце, – отрезал Кранц. – Они пишут ядовитые рецензии в ученых журналах. Нет. Это другое. Убийца пришел за чем-то конкретным. Он не нашел этого сразу, поэтому устроил этот маскарад, чтобы мы поверили в ограбление. А потом нашел то, что искал, и забрал все, что было по этой теме, чтобы мы не поняли, какая именно книга была ему нужна.

Кранц снова подошел к телу. Теперь он смотрел на него иначе. Не как на жертву случайного насилия, а как на хранителя тайны. Хранителя, который не захотел ее отдавать. Он опустился на колено, достал из кармана пинцет и маленький фонарик. Осторожно посветил на шею старика.

– Свет сюда, – бросил он фотографу.

В ярком луче на дряблой коже проступило что-то, чего они не заметили раньше. Небольшой, размером с монету, синяк странной формы. Не просто кровоподтек. Это был четкий отпечаток. Сложный, с переплетением линий.

– Что это, черт возьми? – выдохнул Рихтер, наклоняясь.

– Это, Клаус, – Кранц аккуратно коснулся пинцетом края синяка, – отпечаток перстня. Перстня-печатки. И, судя по сложности узора, это какой-то герб. Убийца схватил старика за воротник, прижал его. И оставил свою визитную карточку.

Он встал и отошел к окну. Дождь все так же хлестал по стеклу. Берлин за окном тонул в серой мгле. Город-фантом, где под хромированным блеском кабаре и грохотом политических маршей скрывались гниющие тайны прошлого. Он чувствовал это кожей. Это дело не было простым убийством. Это был первый акт тщательно срежиссированной пьесы. Пропавшие фолианты о забытой революции – это не добыча вора. Это ключ. Ключ к чему-то, что кто-то очень могущественный хотел похоронить навсегда. И этот кто-то не остановился перед тем, чтобы залить чернила кровью.

– Что будем делать, господин инспектор? – спросил Рихтер. Его голос звучал серьезно, азарт уступил место пониманию масштаба задачи.

Кранц достал из кармана пачку сигарет «Юно», вытряхнул одну, зажал ее в уголке рта, но не стал прикуривать. Привычка, оставшаяся с фронта, где огонек спички был приглашением для снайпера.

– Для начала, – сказал он, не отрывая взгляда от мокрой улицы, – мы забудем слово «ограбление». Мы будем искать человека, который интересуется историей. Человека, который носит дворянский герб на пальце. И человека, который умеет убивать так, чтобы не оставлять следов.

Он наконец чиркнул спичкой. Огонек на мгновение выхватил из полумрака его лицо – лицо человека, который не верил ни в героев, ни в идеалы, но слишком хорошо знал, что прошлое никогда не умирает. Оно просто ждет своего часа, чтобы вернуться и потребовать новые жертвы. И сегодня оно пришло в эту маленькую книжную лавку на Шарлоттенштрассе.