Читать книгу Дело фон Беккера - - Страница 3

Полночь вымыла с улиц Берлина последние краски, оставив лишь угольную черноту и размытый, фосфоресцирующий желтый цвет газовых фонарей. Город затих, но это была не тишина сна, а затаенное дыхание хищника, переваривающего дневную суету. Кранц стоял на противоположной стороне Шарлоттенштрассе, скрытый в глубокой тени дверного проема. Дым сигареты, тонкая серая струйка, был единственным движением в застывшем воздухе. Он смотрел на опечатанную дверь книжной лавки, и чувство незавершенности, острое, как зубная боль, сверлило его изнутри.

Он отправил Рихтера в архивы, в уютный и безопасный мир пыльных бумаг и каталожных карточек. Сам же, вместо того чтобы опрокинуть стопку шнапса в ближайшем кабаке и попытаться забыть образ старика на холодном столе патологоанатома, вернулся сюда. Почему? Потому что спектакль, разыгранный в этой лавке, был слишком хорош. А в слишком хороших спектаклях всегда есть суфлер, которого не видит публика. Кранц хотел найти суфлера.

Он дождался, пока редкий автомобиль, шурша шинами по мокрой брусчатке, свернет за угол, и перешел улицу. Движения его были быстрыми и тихими, отработанными за годы, когда лишний звук мог стоить жизни. Полицейская печать на двери – грубый кусок сургуча на бечевке – выглядела жалко и неубедительно. Простая формальность, рассчитанная на законопослушных бюргеров. Кранц не был ни тем, ни другим. Он достал из кармана плаща тонкую стальную пластинку, когда-то бывшую частью карманных часов, и вставил ее в щель между дверью и косяком. Замок был старый, английский, честный и предсказуемый. Пара движений, легкий щелчок, похожий на хруст сустава, и дверь подалась внутрь.

Он скользнул в темноту, прикрыв за собой дверь, не дав ей защелкнуться. Запахи остались те же – пыль, клей, кровь – но теперь, в тишине и одиночестве, они казались гуще, концентрированнее. Они давили на него. Он не стал зажигать свет, лишь вынул из кармана небольшой фонарик с узким, как игла, лучом. Он не хотел привлекать внимание случайных прохожих или патрульного.

В свете фонаря разгромленная лавка выглядела еще более театрально. Тени, длинные и уродливые, искажали очертания стеллажей, превращая их в ряды надгробий. Книги на полу казались телами, брошенными в беспорядке. Кранц медленно двинулся вглубь помещения, его ботинки ступали бесшумно. Он не искал улики. Криминалисты уже собрали все, что могли. Он искал аномалию. То, что не вписывалось в логику вещей, то, что выбивалось из нарисованной убийцей картины.

Его луч скользнул по прилавку, по полу, где лежало тело, по стеллажам. Он пытался думать как Шпиц. Вот ты, старый книжник. Ты не просто торгуешь фолиантами, ты живешь в них, дышишь ими. Ты натыкаешься на что-то опасное, на тайну, которая может стоить тебе жизни. Ты чувствуешь, как сжимается кольцо. Где ты спрячешь самое важное? То, что должно пережить тебя?

Не в книге. Это первое, что придет в голову любому. Слишком очевидно. Выпотрошить том Гёте и вложить туда бумаги? Дилетантство. В сейфе? Шпиц был небогат, сейфа у него, скорее всего, не было, да и любой сейф можно вскрыть. Нет. Место должно быть простым, незаметным и всегда под рукой. Часть его повседневного мира, на которую никто не обращает внимания.

Кранц остановился в центре лавки, погасив фонарик. Он закрыл глаза, пытаясь воссоздать картину. Старик сидит за своим рабочим столом за прилавком. Читает, делает пометки. Где его личное пространство? Где то место, куда он кладет вещи, не задумываясь? Куда тянется его рука в минуты усталости или раздумий?

Он снова включил фонарь, направив луч за прилавок. Маленький, продавленный стул. Стол, заваленный квитанциями и каталогами. Старая чугунная печка-буржуйка в углу, холодная и покрытая ржавчиной. Кранц подошел к ней. Пол вокруг был выложен плиткой, чтобы шальной уголек не устроил пожар. Но одна половица, примыкавшая к плитке, выглядела чуть иначе. Дерево на ней было темнее, словно его чаще касались, чаще терли. И шляпки гвоздей… они были не такими ржавыми, как у соседних. Их вынимали. Не раз и не два.

Сердце Кранца забилось чуть ровнее, глуше. Это было оно. То самое чувство, которое он испытывал в окопе, когда понимал, куда именно вражеский сапер заложил фугас. Он опустился на колено, достал из кармана нож и осторожно поддел край половицы. Она поддалась почти беззвучно.

Под ней была неглубокая ниша, выстланная промасленной бумагой. В ней лежали три толстые тетради в черных клеенчатых переплетах. Обычные конторские книги, какие можно было купить в любой лавке. Но Кранц знал – он нашел то, что искали убийцы. И то, чего они, к своему счастью, не нашли. Он вынул тетради. Они были тяжелыми, плотно исписанными. Он положил их в глубокий внутренний карман плаща, вернул половицу на место, стараясь не оставить следов. Теперь нужно было убираться.

Он выбрался из лавки так же тихо, как и вошел. Улица была по-прежнему пуста. Лишь где-то вдали прокричал гудок ночного поезда – тоскливый, одинокий звук, который, казалось, тянулся через весь город.

Вернувшись в свою холостяцкую квартиру на Инвалиденштрассе, Кранц не стал включать верхний свет. Только настольную лампу с зеленым абажуром, которая бросала на стол круг мягкого, болезненного света. Комната была спартанской: кровать, стол, шкаф и стул. Единственным украшением была фотография на стене – молодая женщина со строгой, но нежной улыбкой. Его жена, Марта. Испанка забрала ее десять лет назад, оставив после себя пустоту, которую не смогли заполнить ни работа, ни шнапс, ни время. Рядом, на гвозде, висел его Железный крест, потускневший и забытый, как и идеалы, за которые он был получен.

Он налил себе стакан дешевого шнапса, но пить не стал. Поставил рядом с лампой. Затем достал тетради. Они пахли так же, как и лавка, – пылью и тайной. Он открыл первую.

Почерк Шпица был мелким, убористым, почти каллиграфическим. Это был почерк человека, привыкшего экономить бумагу и ценить каждое слово. Первые страницы были сухими, академическими. Записи о прусской революции 1848 года, цитаты из мемуаров, анализ действий генералов Врангеля и Притвица при подавлении восстания в Берлине. Кранц пролистывал их, его взгляд выхватывал знакомые имена и названия улиц. Все это было похоже на подготовительные материалы для научной работы. Скучно, педантично, безопасно.

Но ближе к середине тетради тон изменился. Появились пометки на полях, вопросы, подчеркивания. Почерк стал более нервным, торопливым. Кранц замедлил чтение.

«12 мая. Наткнулся на любопытное расхождение в полковых отчетах 3-го гвардейского полка. В официальном рапорте о боях у арсенала упоминается лейтенант фон Клюге, геройски погибший при штурме баррикад. Однако в предварительном списке потерь, который я нашел в частном архиве генерала фон Штейна, на его месте стоит другая фамилия – фон Беккер. Карл фон Беккер. В итоговом документе его имени нет. Ни среди убитых, ни среди раненых, ни среди живых. Он просто исчез. Испарился».

Кранц откинулся на спинку стула. Фон Беккер. Вот оно. Первое упоминание. Призрак, которого старый Шпиц вызвал из небытия. Он перевернул страницу.

«2 июня. Проверил все доступные архивы. Никаких следов Карла фон Беккера после 14 марта 1848 года. Семья – старый, но обедневший род из Померании. Никто из потомков ничего не знает. Словно человека стерли ластиком из истории. Зачем? Что он сделал или увидел у стен арсенала, что его потребовалось не просто убить, а аннулировать, вычеркнуть из самого бытия?»

Кранц потер уставшие глаза. Он, как никто другой, знал, как армия умеет прятать свои грязные секреты. Сколько таких «пропавших без вести» он видел на войне? Солдат, расстрелянных своими же за трусость или неподчинение, чьи имена потом просто вымарывали из списков, чтобы не портить статистику и не платить пенсию вдовам. Это была старая, как сама армия, практика. Но здесь было что-то иное. Не просто сокрытие постыдного факта. Здесь была методичность. Тотальная зачистка.

Он открыл вторую тетрадь. Записи в ней были сделаны уже в этом, 1928 году. Почерк стал еще хуже, буквы плясали. Страх сочился сквозь строки, как чернила сквозь плохую бумагу.

«15 августа. Кажется, я затронул что-то опасное. Сегодня ко мне приходил некий господин. Безупречный костюм, ледяные глаза, манеры аристократа. Не представился. Интересовался редкими изданиями по прусской военной доктрине. Но я видел, как его взгляд шарил по моим полкам с историей 1848 года. Он ничего не спросил напрямую, но я чувствовал… наблюдение. Он оставил после себя ощущение холода, как от открытой двери в склеп».

Кранц сделал большой глоток шнапса. Напиток обжег горло, но не принес тепла. Он читал дальше, уже не отрываясь.

«7 сентября. Я узнал, кто они. Мне помог старый профессор Хауссманн, который после нашего разговора сбежал в Цюрих, умоляя меня бросить это дело. Они называют себя „Прусское Наследие“. Это не клуб любителей истории. Это тайное общество, состоящее из высших армейских чинов, аристократов и промышленников. Их цель – сохранение „чести“ старой прусской армии. Они верят, что Веймарская республика – это временное недоразумение, болезнь, и что скоро Германии снова понадобится ее стальной хребет – армия. Но чтобы этот хребет был прямым, его история должна быть безупречной. Они – хранители мифа. И они готовы убивать, чтобы этот миф не был разрушен».

«Прусское Наследие». Название звучало напыщенно и зловеще. Кранц усмехнулся. «Честь армии». Он вспомнил поля под Ипром, усеянные телами его роты, которую бездарный генерал послал на убой ради красивой строчки в донесении. Он вспомнил голодных солдат в Киле, которые в восемнадцатом году подняли бунт, потому что их честь не могла смириться с тем, что их семьи умирают от голода, пока офицеры пьют французское шампанское. О какой чести говорили эти господа в безупречных костюмах?

«2 октября. Я нашел. Боже, лучше бы я этого не находил. В личном письме фрейлины фон Бюлов, которое я купил на аукционе, есть упоминание о тайном военном трибунале. Судилище, созванное прямо во время уличных боев группой ультраконсервативных офицеров. Они судили своих же. За „предательство прусского духа“. Карл фон Беккер, молодой идеалист, начитавшийся Гейне, отказался стрелять в толпу, в которой были женщины и дети. Он сложил оружие. Для них это было хуже, чем предательство. Это было сомнение в святости приказа. Его приговорили к „позорной смерти“ и казнили в тот же день. А потом заставили его командира, молодого капитана из знатного рода, чье имя я пока не могу установить, подписать фальшивый рапорт о геройской гибели. Они не просто убили его. Они украли его смерть и заменили ее ложью. Они построили свой миф на его костях».

Кранц закрыл тетрадь. В комнате стояла такая тишина, что он слышал, как стучит кровь у него в висках. Теперь все встало на свои места. Шпиц раскопал не просто старое преступление. Он наткнулся на первородный грех «Прусского Наследия». На тот самый первый камень, который они заложили в фундамент своего кровавого храма «чести». И если бы этот камень вынули, все их здание могло рухнуть, обнажив восемьдесят лет лжи, шантажа и политических убийств. Вот почему они не могли позволить этой истории всплыть. Особенно сейчас, когда республика шаталась, как пьяница, и многие снова начали тосковать по «твердой руке» и «старому порядку». Разоблачение такого масштаба могло дискредитировать армейскую верхушку, тех самых людей, которые втайне готовили реванш.

Он открыл последнюю тетрадь. Она была заполнена лишь на несколько страниц. Последняя запись была датирована вчерашним днем, днем убийства. Почерк был почти неразборчивым, буквы прыгали, словно написанные в лихорадке.

«Они знают, что я знаю. Вчера за мной следили. Сегодня утром звонили. Молчали в трубку. Я отдал Лене карту. Зашифрованную. Она не знает, что на ней. Пусть так и будет. Это моя последняя страховка. Если со мной что-то случится, карта приведет к копиям документов, которые я сделал в военном архиве. Оригиналы они, конечно, уничтожили. Я спрятал их там, где они никогда не будут искать. В сердце собственного зверя. Боже, спаси Германию. И мою девочку».

Кранц резко встал, опрокинув стул. Лена. Племянница. Карта. Внезапно дело перестало быть историей о мертвых. Оно стало историей о живых, которым угрожает смертельная опасность. Убийцы не нашли дневники, но они могли знать о существовании племянницы. И если они доберутся до нее раньше него…

Он подошел к окну. Серое предрассветное небо начало проступать на востоке. Берлин просыпался, готовясь к новому дню лжи, борьбы и выживания. Кранц смотрел на город, но видел не его. Он видел шахматную доску. Фигуры были расставлены. С одной стороны – он, отстраненный от службы инспектор с пачкой старых тетрадей в кармане. С другой – могущественная, безжалостная организация с длинными руками, способными дотянуться до самых высоких кабинетов. А между ними, на самой уязвимой клетке, стояла девушка, которая даже не подозревала, что держит в руках ключ ко всей этой кровавой игре.

Он взял со стола недопитый стакан шнапса и залпом выпил его. Крепкий алкоголь не принес облегчения, лишь холодную, ясную ярость. Он знал, что должен делать. Найти Лену Шпиц. Найти ее немедленно. Прежде чем призраки прусской аристократии добавят к своему списку еще одну жертву. Война, которую он считал давно законченной, только что объявила ему новый призыв. И на этот раз он будет сражаться на своей территории. На грязных, мокрых улицах Берлина.