Читать книгу Дело фон Беккера - - Страница 6

Коридоры полицейского президиума на Александерплац были артериями, по которым текла казенная, разбавленная кровь бюрократии. Кранц шел против этого течения. Он чувствовал себя тромбом, инородным телом, которое система вот-вот попытается исторгнуть. Гулкие звуки его шагов, обычно терявшиеся в общем шуме, сегодня казались неуместными, как выстрелы в библиотеке. Мимо проплывали знакомые лица: унтер-офицеры с папками, секретарши, цокающие каблучками, коллеги из других отделов, кивающие ему с той смесью любопытства и опасливого уважения, которую всегда вызывало расследование убийства. Но сегодня в их взглядах было что-то еще. Что-то, чего он не мог уловить, но что ощущал кожей. Словно новость о смерти Рихтера распространялась не по проводам, а как инфекция, меняя воздух, делая его плотнее и труднее для дыхания.

Он не стал стучать в дверь кабинета комиссара Вебера. Он просто открыл ее и вошел.

Вебер сидел за своим массивным дубовым столом, похожим на саркофаг, в котором были похоронены сотни нераскрытых дел и карьерных компромиссов. Он не писал, не читал. Он просто сидел, сложив на столешнице свои холеные, почти женственные руки, и смотрел на портрет Гинденбурга на стене. Старый фельдмаршал взирал на него со скорбным укором, словно был разочарован той Германией, которую ему оставили в наследство. При виде Кранца Вебер вздрогнул, как человек, которого застали за постыдным занятием. Он медленно перевел взгляд с портрета на инспектора. В его глазах не было ни удивления, ни скорби. Только усталость. Бесконечная, серая усталость чиновника, которому снова принесли проблему, не имеющую простого решения в виде параграфа в уставе.

– Отто, – сказал он, и его голос, обычно ровный и хорошо смазанный, прозвучал надтреснуто. – Я ждал тебя. Присядь.

Кранц проигнорировал приглашение. Он остался стоять посреди персидского ковра, мокрый плащ рисовал под ним темное, расползающееся пятно. Он был осколком грязной улицы, вломившимся в этот стерильный мир полированного дерева и приглушенных звуков.

– Вы уже знаете, – это был не вопрос, а констатация.

– Знаю, – Вебер кивнул, и его лицо на мгновение исказила гримаса, похожая на сочувствие. – Ужасная трагедия. Рихтер был хорошим парнем. Идеалист. Возможно, слишком большой идеалист для нашего времени.

Слова были правильными, но они падали на пол, как фальшивые монеты, не издавая звона. Кранц ощутил во рту металлический привкус ярости.

– Его идеализм тут ни при чем. Его убили, герр комиссар. Так же, как убили Шпица. Это одно дело.

Вебер тяжело вздохнул, тот самый вздох, который Кранц слышал сотни раз. Вздох, предварявший отказ, уклонение от ответственности, компромисс. Он потер переносицу.

– Я читал предварительный рапорт Майера. И твое… особое мнение. Отто, мы все в шоке. В таких ситуациях легко поддаться эмоциям, начать видеть заговоры там, где их нет. Мальчик не выдержал. Работа полицейского – это мясорубка. Она ломает и не таких.

– Пуговица от чужого пальто на ковре – это эмоция? – голос Кранца был тихим, но в нем вибрировала сталь. – Остатки хлороформа в воздухе – это заговор? Тот факт, что парня, который и мухи не обидит, за два часа до смерти избивали в переулке профессиональные громилы, – это моя фантазия?

Вебер отвел взгляд. Он снова уставился на Гинденбурга, словно ища у него поддержки.

– Драка в переулке не имеет отношения к делу. Мало ли с кем мог сцепиться молодой горячий парень ночью в Берлине. С коммунистами, с нацистами… их сейчас больше, чем бродячих собак, и они все бешеные.

– Он сцепился с ними вместе со мной! – Кранц сделал шаг к столу. – Они охотились за дневниками Шпица! Они не достали их, и тогда пошли за Клаусом! Они пытали его, хотели узнать, что он знает, где я! А потом убили, чтобы заткнуть ему рот навсегда! Это не просто связано, это одно и то же дело!

Наступила тишина. Она была густой, как несвежий хлеб. Было слышно, как тикают часы на стене, отмеряя секунды, которые утекали из жизни Кранца, из жизни этого дела. Вебер барабанил пальцами по столешнице. Тихий, нервный стук. Он смотрел не на Кранца. Он смотрел мимо него, сквозь него, на что-то, что видел только он. Что-то, что его пугало.

– Дело Шпица закрыто, – сказал он наконец, отчетливо выговаривая каждое слово. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

Кранц замер. Он ожидал сопротивления, бюрократических проволочек, призывов к осторожности. Но не этого. Не глухой стены.

– Что?

– Ты меня слышал. Убийство Германа Шпица – результат ограбления, совершенного неустановленными лицами. Дело передается в архив до появления новых улик. Смерть инспектора Рихтера – самоубийство на почве нервного срыва, вызванного профессиональной деятельностью. Таково официальное заключение.

Кранц почувствовал, как холод поднимается от пола, проникая сквозь подошвы ботинок, ползя вверх по ногам.

– Чье заключение? Ваше?

Вебер наконец поднял на него глаза. И в них Кранц увидел то, что было страшнее ненависти или гнева. Он увидел страх. Животный, липкий страх человека, который заглянул в пропасть и понял, что она смотрит на него в ответ.

– Утром мне звонили, Отто.

– Откуда?

– Сверху. – Вебер произнес это слово так, словно оно обжигало ему язык. – Очень сверху. Из министерства.

Кранц криво усмехнулся. Улыбка получилась уродливой, она стягивала кожу на лице.

– И что же вам сказали эти господа сверху? Приказали забыть о двух трупах?

– Мне не приказывали. – Вебер покачал головой, и его лицо стало пепельным. – Это было хуже. Мне не угрожали. Мне просто… посоветовали. Посоветовали не раздувать из мухи слона. Посоветовали обратить внимание на реальные проблемы города – на банды, на забастовки, на политических экстремистов. А не копаться в пыльных историях, которые никого не волнуют. Голос был очень вежливый, Отто. Почти отеческий. От такой вежливости по спине бежит холод.

– Они волнуют убийц! – прорычал Кранц, уже не в силах сдерживаться. Он ударил ладонью по столу. Фарфоровая чернильница подпрыгнула. – Они волновали старика, которого зарезали, как свинью! Они волновали моего напарника, которому пустили пулю в голову, потому что он слишком много знал!

– Хватит! – Вебер вскочил, его лицо побагровело. Впервые за все годы службы Кранц видел его не просто рассерженным, а по-настоящему испуганным. – Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! Ты лезешь в осиное гнездо, но это не простые осы, Отто! Это шершни размером с кулак! Они сожрут тебя, меня, весь наш отдел и не подавятся! Это не наше дело! Это политика!

– Убийство – это всегда наше дело! Это единственное, что у нас есть!

– Больше нет! – выкрикнул Вебер. Он тяжело дышал, приглаживая волосы, которые выбились из идеального пробора. Он снова сел, словно силы его оставили. – Ты отстранен от службы. На неделю. Официально – для того, чтобы прийти в себя после смерти коллеги. Возьми отпуск. Уезжай из города. Поезжай к морю. Подыши соленым воздухом. Забудь об этом деле. Это приказ, Кранц.

Кранц смотрел на него долго, не мигая. Он видел перед собой не начальника, не коллегу. Он видел человека, который только что продал его, продал Клауса, продал все, ради чего они носили эту форму. Продал не за деньги, не за повышение. А просто за право и дальше сидеть в этом кресле, за этим столом, под сочувственным взглядом старого фельдмаршала.

Он ничего не сказал. Слов не было. Они все умерли в этой комнате, вместе с верой в закон и порядок. Он молча развернулся и пошел к двери.

– Кранц! – окликнул его Вебер. Голос его снова стал тихим, почти умоляющим. – Я делаю это для твоего же блага. Эти люди… ты не представляешь, кто они. Они тебя перемелют. Ты просто пыль под их сапогами.

Кранц остановился у двери, но не обернулся.

– Они уже начали, герр комиссар, – сказал он глухо. – Они начали с моего напарника.

Он вышел из кабинета и плотно, но без хлопка, закрыл за собой дверь. Словно закрывал главу в своей жизни.

Коридор теперь казался другим. Он стал длиннее, темнее. Звуки приглушились. Люди, проходившие мимо, отводили глаза. Новость, видимо, уже просочилась из-за дубовой двери. Он был отстранен. Он был меченый. Он был проблемой. Его профессиональный мир, который, несмотря на всю свою грязь и цинизм, был единственной опорой в его жизни, рухнул за те десять минут, что он провел в кабинете Вебера. Он был один.

Он шел, не разбирая дороги. Ноги сами несли его вниз по лестнице. Не к главному выходу, где его ждали улица, город, свобода. А глубже, в подвальные этажи президиума. Туда, где хранились вещественные доказательства. В морг этого здания, где лежали мертвые дела и похороненные истины.

Отдел вещдоков был маленькой, душной комнатой, заставленной до потолка серыми металлическими стеллажами. За конторкой сидел унтер-офицер Грюн, пожилой, высохший человек с лицом, похожим на старый пергамент. Он всю жизнь проработал среди чужих трагедий, упакованных в картонные коробки и целлофановые пакеты, и это высушило его изнутри. Он поднял на Кранца свои выцветшие глаза.

– Инспектор, – проскрипел он. – Чем могу?

– Дело 312/28. Убийство на Шарлоттенштрассе. Мне нужны вещдоки. Все.

Грюн недоверчиво посмотрел на него.

– Но я слышал… комиссар Вебер…

– Приказ комиссара. Он хочет, чтобы я еще раз все проверил, прежде чем сдать в архив, – солгал Кранц. Ложь далась ему легко, без малейшей запинки. Словно какая-то важная деталь в его внутреннем механизме сломалась, и то, что раньше казалось невозможным, теперь стало естественным.

Грюн пожал плечами. Приказ есть приказ. Он не привык задавать вопросы. Он встал, прошаркал вдоль стеллажей, его пальцы скользили по биркам. Наконец он остановился и снял с полки большую картонную коробку. Он поставил ее на конторку. Пыль взметнулась в луче света, падавшем из-под потолка.

– Вот. Все, что собрали на месте. Одежда потерпевшего, содержимое карманов, несколько книг с отпечатками…

– Мне нужны только дневники. Личные записи. – Кранц нетерпеливо указал на три толстые тетради, лежавшие в отдельном опечатанном пакете.

Грюн кивнул, достал пакет и положил перед Кранцем. Полицейская печать, грубый кусок сургуча, выглядела нелепо. Такая хрупкая преграда на пути к правде. Кранц посмотрел на Грюна. Тот уже отвернулся, делая пометку в своем гроссбухе. Мир состоял из таких, как он. Людей, которые просто делали свою работу, не глядя по сторонам. И благодаря им работали и такие, как Вебер. И такие, как те, кто звонил ему из министерства.

Кранц быстро, одним движением, сорвал печать. Он сунул тетради за пазуху, под плащ. Они легли на грудь холодным, тяжелым грузом. Живым напоминанием о его провале и его клятве.

– Распишитесь, – буркнул Грюн, не оборачиваясь.

Кранц взял ручку и расписался в журнале. Подпись вышла кривой, не похожей на его собственную. Он больше не был инспектором Кранцем. Он был самозванцем, вором, укравшим последнюю улику из полицейского хранилища.

Он вышел из отдела вещдоков и на этот раз пошел к главному выходу. Он шел быстро, не оглядываясь, чувствуя на спине взгляды, которых, возможно, и не было. Ему казалось, что украденные дневники жгут ему грудь, что их форма проступает сквозь ткань плаща.

И вот он стоял на широких гранитных ступенях президиума. Небо над Берлином было цвета мокрого асфальта. Начал накрапывать дождь. Мелкий, холодный, назойливый. Он смешивался с городской копотью и оседал на лице липкой пленкой. Город шумел, жил своей лихорадочной, безумной жизнью. Трамваи скрежетали на поворотах, автомобили сигналили, газетчики выкрикивали заголовки о биржевых сводках и политических скандалах. Люди спешили по своим делам, прячась под зонтами, не зная и не желая знать, что в этом самом здании за их спиной только что похоронили правосудие.

Он был один. Без значка, без полномочий, без поддержки. Враг был везде – в министерских кабинетах, в аристократических особняках, возможно, даже в тех самых коридорах, из которых он только что вышел. А у него были только старый служебный «Люгер», ноющая боль в душе и три тетради, исписанные почерком мертвого старика.

Они забрали у него напарника. Они забрали у него дело. Они думали, что напугали его, заставили отступить. Они ошиблись. Страха не было. Была только пустота, которая быстро заполнялась холодной, ясной решимостью. Они не заставили его бояться. Они развязали ему руки. Это больше не было службой. Это не было долгом. Это стало личным.

Он спустился по ступеням и смешался с толпой. Дождь усиливался. Он смывал грязь с брусчатки Александерплац, но Кранц знал, что есть грязь, которую не смыть никакой водой. Ее можно только выжечь. Он нащупал под плащом твердые уголки тетрадей. В последней записи Шпица было имя. Лена. И упоминание о карте. Это было все, что у него было. Этого было достаточно. Он должен был найти ее. Найти, пока до нее не добрались те, кто так старательно переписывал историю чернилами и кровью. Война, которую он считал давно законченной, только что объявила ему новый призыв. И на этот раз он будет сражаться не за кайзера и не за республику. Он будет сражаться за мертвых.