Читать книгу Бородинское поле:молчание земли. Исторический роман - - Страница 2

05:00 – 05:20

Русские окопы у Шевардинского редута

Туман лежал пластами, белым и сырым саваном, выедающим краски мира. Он пожирал расстояние, звук, время. Из него, как призраки, проступали бледные лица, спина соседа, дуло воткнутого в землю штыка. Воздух был густым и холодным, им было трудно дышать, он обжигал легкие колкой изморозью.

Семен «Сибиряк» сидел на корточках, водя по точильному камню лезвие своего штыка. Ш-ш-ш-ш-шк. Ритмичный, почти медитативный звук, нарушавший гнетущую тишину ожидания. Каждый провод – твердый, с упором на основание, будто он сдирал с металла не ржавчину, а плоть. Он не точил острие, он снимал утреннюю ржавчину страха.

Рядом, прислонившись к брустверу, трясся рядовой, мальчишка с прозрачными глазами и пушком на щеках вместо бороды. Зубы его выбивали дробь по прикладу его же ружья. Он сжимал и разжимал пальцы на холодном дереве, пытаясь поймать ритм, который ускользал вместе с теплом его тела.

– Что, родимый, холодно? – сказал Семен, не отрывая взгляда от лезвия. Голос у него был низкий, густой, как смола, и он не дрожал.

Мальчишка попытался что-то ответить, но лишь беспомощно щелкнул зубами. Его взгляд был прикован к серой стене тумана, за которой скрывалось Нечто.

– Дрожь согревает, – продолжил Сибиряк, перевернув штык. Ш-ш-ш-ш-шк. Звук был настолько громким в этой тишине, что казалось, его слышно по всей линии. – Это кровь бежит быстрее. Гонит жар. А вот когда перестанешь – тогда плохо. Замерзнешь намертво. Снаружи и внутри.

Он сплюнул в мокрый песок у своих ног, оставив темное пятно, которое тут же впитала влажная земля. Поднял штык на уровень глаз, проверил фаску по тусклому свету, что едва пробивался сквозь пелену. Удовлетворенно хмыкнул.

–Готов, – бросил он в пространство, и это слово прозвучало как приговор.

Французская велитная батарея

Полковник Филипп де Монфор шел вдоль линии орудий, и его сапоги с глухим чмоканьем вязли в размокшей от росы земле. Он не смотрел на пушки – эти бронзовые чудовища, готовые изрыгнуть огонь. Он смотрел на канониров. На их руки, нервно проверяющие запалы. На спины, сгорбленные у лафетов. На сжатые челюсти. Он видел эту дрожь перед боем тысячи раз на десятках полей. Она была частью пейзажа, как и этот проклятый, всепоглощающий туман. Усталость была тяжелым свинцом в его костях. Ему хотелось спать. Всегда хотелось спать.

Молодой лейтенант, его новый адъютант, подскочил к нему, вынырнув из белесой мглы. Его лицо, слишком румяное, слишком живое, резало глаз. Глаза горели лихорадочным блеском.

–Полковник! Сегодня мы их раздавим! Развеем этот русский туман одним громом наших пушек! Они побегут, как кролики!

Де Монфор остановился, медленно, будто с огромным усилием, повернул к нему голову. Лицо полковника было серым, как его мундир, и таким же пропыленным. Мешки под глазами казались вечными спутниками.

–Лейтенант, – его голос был тихим и хриплым после бессонной ночи, проведенной над картами, которые сейчас были бесполезны. – Пощадите мои уши. Ваш энтузиазм оглушителен. Грохот скоро начнется. И он будет куда выразительней и честнее любых ваших слов.

Он потянул за пальцы свою правую перчатку, выправляя ее, чувствуя, как влажная кожа липнет к руке. Прозвучал сухой, неприятный скрип. Этот маленький бытовой звук в преддверии ада был громче любого крика. Лейтенант замер, его улыбка сползла с лица, как маска.

– Проверьте еще раз заряды, – безразличным тоном приказал де Монфор. – И скажите людям 3-й батареи – они стоят слишком кучно. Русские егеря любят такие мишени.

Цепь русских егерей. Передовые позиции.

Капитан Арсений Кремень стоял, прислонившись к стволу полузасохшей березы, и вглядывался в молочно-белую стену. Его пальцы в тонкой кожаной перчатке механически перебирали складки походного мундира. Он не видел ничего. Но он слушал. И нюхал.

Стояла не просто тишина. Стояла тишь, полная угрозы. Природа затаила дыхание. Пахло сырой землей, гнилой листвой и далеким, едва уловимым дымком тысяч неприкрытых костров. Пахло чужой землей.

– Капитан? – тихо окликнул его фельдфебель, старый служака с шершавым, как кора, лицом. – Ничего не слышно.

–Слишком тихо, Кузьмич, – так же тихо ответил Арсений. – Мышь за версту пробежит – услышишь. А тут… ни мышей.

Он оттолкнулся от дерева, сделал несколько шагов вперед, за линию стрелков, присевших в высокую, мокрую от росы траву. Колкость стеблей он чувствовал даже через сапог. Арсений наклонился и приложил ладонь к земле. Земля была холодной, живой, она слегка вибрировала, передавая отголоски далекого движения. Тысяч ног. Тысяч лошадиных копыт. Грома затаенных батарей.

Он выпрямился, смахнул с ладони прилипшие травинки. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным. Он повернулся к своим егерям, к этим невидимым в тумане силуэтам.

–В укрытие. Глубоко. – Его голос был ровным, без тени пафоса или страха. Он звучал как констатация факта. – Сейчас будет дождь. Из чугуна.

Его спокойствие было лучшей командой. Тишина в цепи сменилась коротким, деловым шорохом – десятки тел поползли назад, к заранее вырытым ячейкам и складкам местности.

Свист пришел сверху. Сначала его не было. Потом он родился где-то в вышине, тонкий, пронзительный, как комариный писк. И рос. Набухал. Превращался в визг, в вопль, рвущий ткань мира.

Он разрезал туман и мысли, заставив всех – и Семена, замершего с поднятым штыком, и мальчишку-рядового, вжавшегося в бруствер, и де Монфора, прекратившего поправлять перчатку, и восторженного лейтенанта, открывшего рот, и Арсения Кременя, уже успевшего сделать шаг к укрытию, и старика-фельдфебеля, крестящегося под дыхание, – на мгновение замереть. Стать частью этого звука.

Шрапнель рванулась где-то позади русских окопов, в глухом поле. Единичный, пробный, почти небрежный выстрел. Разведка боем. Звук разрыва был коротким, сухим, как удар бича. Где-то с треском ломались ветки, и слышался отдаленный, приглушенный крик.

Ответная тишина, наступившая после, была гуще, тяжелее и страшнее любого тумана. Она была полна понимания. Диалог начался. Первое слово было произнесено. И все поняли, что это слово – «смерть».