Читать книгу Дело Лотарингской тени - - Страница 1

Телефон закричал в третьем часу ночи. Резко, безжалостно, как сирена санитарной машины, которая везет тебя в последний путь. Я вынырнул из сна, тяжелого и вязкого, как окопная грязь. В нем снова был Верден, запах хлора и прелой листвы, и лицо маленькой Симоны, которое расплывалось, таяло, как сахар в горячем кофе. Рука сама нашарила на ночном столике пачку «Житан» и зажигалку. Первый глоток дыма был горше правды. Только после него я снял трубку.

– Лекор.

– Инспектор, это сержант Дюбуа. У нас труп на улице Риволи. Антикварный салон «Сокровища Времени».

Я молча слушал, как дождь барабанит в стекло. Париж решил смыть с себя грязь, но у него никогда не получалось. Только размазывал ее ровным слоем по бульварам и душам.

– Подробности?

– Мужчина, лет шестьдесят. Аристид Дюруа, владелец. Голову проломили. Тяжелым чем-то. Похоже на ограбление, но…

Пауза в трубке была красноречивее любых слов. «Но» – это маленькое слово, с которого начинается любая серьезная работа. И любая большая головная боль.

– Буду через двадцать минут, – бросил я и повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Одевался в темноте, наощупь. Потертый твидовый костюм, жесткий воротник рубашки, туго затянутый узел галстука. Броня. Левая рука привычно дрожала, когда я застегивал пуговицы на плаще. Привет от немецкого шрапнельного снаряда. Я сунул ее в карман. Там ей было самое место.

Мой «Ситроен» нехотя завелся, кашлянув сизым дымом в ночную пустоту. Дворники лениво скребли по стеклу, едва справляясь с потоками воды. Город был пуст и черен, как глазница черепа. Редкие фонари выхватывали из мглы мокрый асфальт, блестящий, как антрацит, да одинокие афишные тумбы с кричащими заголовками о войне в Испании и Народном фронте. Политики делили шкуру неубитой Франции, а простые люди просто пытались дожить до утра. Иногда у них не получалось.

Антикварный салон Дюруа находился в респектабельной части Риволи, под аркадами, где днем прогуливаются дамы с собачками и туристы с фотоаппаратами. Сейчас это место выглядело чужеродно. Несколько полицейских машин, их синие огни, пульсирующие в темноте, окрашивали элегантные фасады в мертвенные, тревожные тона. Дождь превращал их отблески на мостовой в расплывчатые кровавые пятна. Я припарковался чуть поодаль и, подняв воротник, шагнул в эту сырую круговерть.

Молодой сержант Дюбуа, похожий на испуганного птенца под козырьком мокрой фуражки, встретил меня у входа.

– Инспектор. Он внутри. Эксперты уже работают.

Я кивнул и вошел.

Воздух в салоне был густым и неподвижным. Смесь запахов пчелиного воска, старого дерева, пыльной бумаги и еще чего-то – сладковатого, металлического запаха свежей смерти. Он всегда перебивал все остальные. Внутри царил почти идеальный порядок. Фарфоровые статуэтки на полках стояли ровными рядами, серебряные подсвечники тускло блестели в свете переносных ламп, гобелены на стенах висели без единой складки. Десятки старинных часов на стенах и консолях молчали. Их время остановилось. Или его остановили.

Тело лежало в центре зала, возле массивного дубового стола. Аристид Дюруа, невысокий, полный мужчина в безупречном костюме, лежал на спине, раскинув руки. Его седые волосы были спутаны и пропитаны кровью, запекшейся темной коркой вокруг раны на виске. Рядом, на персидском ковре, лежала бронзовая статуэтка Гермеса. Ее основание было испачкано. Тяжелая, удобная вещь, чтобы размозжить череп. Его очки в тонкой золотой оправе валялись чуть поодаль, одно стекло треснуло, словно паутина, поймавшая его последний испуганный взгляд.

Я присел на корточки, не прикасаясь ни к чему. Лицо Дюруа было спокойным, почти умиротворенным. Удивления или страха на нем не застыло. Это значило, что он либо знал своего убийцу, либо не видел удара.

– Что у нас, Филипп? – спросил я у судмедэксперта, коренастого мужчины с вечно хмурым лицом, который как раз заканчивал осмотр.

– Один удар. Сильный, точный. Нанесен сзади, когда он, скорее всего, сидел в этом кресле. – Филипп кивнул на опрокинутое вольтеровское кресло рядом со столом. – Смерть наступила мгновенно. Время – между десятью вечера и полуночью. Никаких следов борьбы.

Я встал и огляделся. На столе лежала раскрытая книга, стопка бумаг, чернильница. Все на своих местах. Я подошел к кассовому аппарату. Он был закрыт.

– Дюбуа, кассу проверяли?

– Да, инспектор. Внутри около пяти тысяч франков. Не тронуто.

Пять тысяч. Немалые деньги. Достаточный соблазн для любого уличного грабителя. Я прошелся по салону. Вот витрина с ювелирными украшениями – старинные броши, кольца с потускневшими камнями. Замок цел. Вот коллекция табакерок из слоновой кости. На месте. Часы карманные, золотые. Тоже здесь. Все здесь. Что-то не сходилось. Невидимый камешек в ботинке, который не дает идти ровно.

– Кто его нашел? – спросил я, возвращаясь к сержанту.

– Его помощник, молодой человек по имени Пьер Ланглуа. Пришел утром открывать лавку. Дверь была не заперта, просто прикрыта. Он сейчас в подсобке, ему дали успокоительное.

– Приведи его.

Пока Дюбуа ходил за свидетелем, я снова подошел к столу. Взгляд зацепился за раскрытую книгу. «История Вандейского мятежа». На полях – аккуратные пометки, сделанные тонким карандашным грифелем. Дюруа был не просто торговцем. Он был человеком, увлеченным прошлым. Для таких, как он, старые вещи – не товар, а собеседники. Истории, застывшие в дереве и металле.

Дюбуа вернулся с Пьером Ланглуа. Это был худощавый юноша лет двадцати, с бледным лицом и красными от слез глазами. Он дрожал, кутаясь в предложенный ему полицейским плед.

– Месье Ланглуа, – начал я мягко. – Я инспектор Лекор. Мне жаль, что нам пришлось встретиться при таких обстоятельствах.

Он кивнул, не в силах говорить.

– Расскажите, что вы знаете. Когда вы в последний раз видели месье Дюруа?

– Вчера вечером, около восьми, – голос у него был тихий, срывающийся. – Я закрывал лавку, а он остался. Сказал, что у него еще есть работа с бумагами. Он часто засиживался допоздна. Он… он любил тишину, когда город засыпает.

– Он кого-то ждал? У него была назначена встреча?

Пьер покачал головой. – Не думаю. Он бы сказал мне. Он был очень педантичным человеком. Всегда все по расписанию.

– Осмотритесь, пожалуйста. Внимательно. Пропало ли что-нибудь? Что-то ценное, что сразу бросается в глаза.

Ланглуа обвел салон затравленным взглядом. Он медленно прошел вдоль витрин, его пальцы скользили по стеклу.

– Нет… все на месте. Табакерки… часы Бреге, он ими так дорожил… серебро… все здесь.

Я ждал. Мое чутье, отточенное годами хождения по трупам и лжи, кричало, что мы что-то упускаем.

– А что-то неценное? Что-то, на что обычный вор не обратил бы внимания?

Пьер нахмурился, задумался. Потом его взгляд метнулся к стене напротив входа, где висели картины и гравюры. Он замер.

– Вот… – прошептал он, показывая рукой. – Там… там пусто.

Я подошел ближе. На обитой темно-красным бархатом стене, между двумя пасторальными пейзажами, виднелся более светлый прямоугольник. След от давно висевшей рамы. И маленький гвоздь.

– Что там было? – спросил я.

– Гравюра, – ответил Пьер. – Старая, восемнадцатый век. Ничего особенного, правда. Мы ее купили всего пару недель назад.

– Дорогая?

– О нет, инспектор. Месье Дюруа заплатил за нее сущие гроши. Сказал, что она в плохом состоянии, бумага пожелтела. Он ее даже в основной каталог не вносил, собирался сначала отдать реставратору. Она висела здесь временно.

– Что на ней было изображено?

– Казнь. Площадь, гильотина, толпа… Один из этих мрачных сюжетов времен Революции. Называлась как-то… «Триумф Справедливости», кажется. Иронично, правда?

Я молчал. Убийство ради гравюры стоимостью в несколько десятков франков. Убийство, обставленное так, чтобы не привлекать внимания к истинной цели. Это уже не было похоже на ограбление. Это пахло тайной. Старой, как бумага, на которой была отпечатана эта гравюра.

– У кого месье Дюруа ее купил?

– У одной дамы. Аристократка. Она распродавала остатки семейного имущества. Фамилию я точно не помню… что-то связанное с Лотарингией. Кажется, де Лоррен. Месье Дюруа сам ездил в ее особняк.

Де Лоррен. Лотарингия. Названия всплыли в памяти, как обрывки старой карты. Я велел Дюбуа записать фамилию и поблагодарил Ланглуа. Юноша был больше не нужен.

Когда его увели, я остался в салоне один. Полицейские и эксперты закончили свою работу и теперь толпились снаружи, курили, переговаривались вполголоса. Тишина внутри стала плотной, тяжелой. Она давила на уши. Я снова прошелся по залу, вдыхая пыльный воздух.

Каждая вещь здесь имела свою историю. Вот секретер, который, возможно, хранил любовные письма какой-нибудь маркизы. Вот веер из слоновой кости, который обмахивал разгоряченное лицо на балу в Тюильри. А вот бронзовый Гермес, посланник богов, ставший орудием вульгарного убийства. Все эти предметы пережили своих владельцев, пережили целые эпохи. Они были молчаливыми свидетелями. И сейчас они молчали о том, что произошло здесь прошлой ночью.

Все, кроме одного. Пустого места на стене.

Оно кричало.

Я подошел к нему вплотную. На бархате остался едва заметный отпечаток от рамы. Я провел пальцем по гвоздику. Холодный металл. Убийца не просто сорвал гравюру. Он ее аккуратно снял. Без спешки. Он пришел сюда не за деньгами и не за антиквариатом. Он пришел за ней. За куском старой бумаги с изображением казни.

Зачем? Что могло быть на ней такого, за что стоило убивать? Или дело было не в том, что на ней, а в том, что было в ней? Или за ней? В раме?

Вопросы роились в голове, как мухи над трупом. Дюруа, историк-любитель. Старая гравюра. Аристократка из Лотарингии. Убийство, замаскированное под неумелое ограбление. Слишком много нитей, ведущих в прошлое.

Я посмотрел на тело старика. Он нашел что-то в этих пыльных хрониках. Что-то, что не должен был находить. Он коснулся истории, и история коснулась его в ответ. Остро заточенным краем.

Я достал сигарету. Закурил, нарушая стерильность места преступления. Плевать. Мне нужно было думать, а думал я лучше всего, когда легкие наполнял едкий дым.

Это дело не про жадность. Оно про страх. Кто-то очень сильно боялся того, что изображено или спрятано в этой дешевой гравюре. Боялся настолько, что предпочел проломить голову старому антиквару, лишь бы заставить ее замолчать.

Дождь за окном усилился, его капли стекали по стеклу витрины, искажая огни улицы, превращая мир в размытое, зыбкое марево. Таким же зыбким и неясным было это дело. Но я знал одно. Тень, упавшая на этот салон, была длинной. Очень длинной. Она тянулась не из вчерашнего вечера, а из далекого прошлого. И чтобы добраться до убийцы, мне придется пойти по этому темному следу. Даже если он ведет прямиком в ад, где гильотина все еще ждет свою следующую жертву. Я бросил окурок на ковер, рядом с телом. Маленький акт неуважения к смерти. Или к убийце. Я еще не решил. И вышел на улицу, в холодную парижскую ночь, которая только что стала намного холоднее.