Читать книгу Дело Лотарингской тени - - Страница 4

Телефонный звонок вырвал меня из дремоты, в которую я провалился прямо в кресле у себя в кабинете, на набережной Орфевр. За окном серый рассвет едва просачивался сквозь ночную мглу, смешиваясь с желтым светом настольной лампы. Воздух в префектуре в этот час был особенным – спертый, тяжелый, пропитанный запахом остывшего кофе, дешевого табака и тем едва уловимым ароматом человеческого отчаяния, который въедается в сами стены этого здания. Папка Дюруа, завернутая в старую газету, лежала в нижнем ящике моего стола, под стопкой нераскрытых дел. Она ощущалась не как бумага, а как кусок свинца, тянущий вниз не только ящик, но и все мое нутро.

Я поднял трубку. Голос дежурного был бесцветным, как у автомата.

– Инспектор Лекор? Звонок для вас. От комиссара Бодри. Соединяю.

Щелчок, затем в ухо полился знакомый, раздраженный тон моего начальника.

– Лекор. Надеюсь, я не оторвал тебя от разгадывания кроссвордов. У меня для тебя новости.

– Доброе утро, комиссар, – прохрипел я, потирая глаза. Сон не принес отдыха. Он принес лишь обрывки Вердена, перемешанные с образами гильотин и пожелтевших страниц. – Чем обязан?

– По делу антиквара. Поступил анонимный звонок. Полчаса назад. Мужской голос, говорил быстро, явно боялся. Утверждает, что знает, кто убрал Дюруа.

Я выпрямился. Сердце, до этого лениво толкавшее кровь по венам, сделало один резкий, тяжелый удар.

– И кто же, по его словам, этот счастливчик?

– Не кто, а кто. Группа. Ячейка коммунистов из Бельвиля. Какие-то «Истинные сыны Революции». По словам нашего доброжелателя, Дюруа собирал на них компромат. Якобы они получают деньги из Москвы через подставные фирмы, а сам он, Дюруа, был ярым патриотом и собирался передать документы в газету «L'Action Française».

Я молчал. Все это звучало слишком гладко. Слишком правильно. Как сценарий для второсортной пьесы, которую разыгрывают на бульварах. Патриот-антиквар против красных шпионов. Публика такое любит. И начальство тоже.

– Он назвал имена? – спросил я.

– Два. Некий Жак Комб, профсоюзный деятель с литейного завода. И студент-агитатор по имени Марсель Флобер. Какая ирония. Адреса тоже продиктовал. Я хочу, чтобы ты и Мартель немедленно этим занялись. Возьмите машину. Проведите допросы. Жестко, но без членовредительства. Эти красные – народ скользкий. Если это они, дело можно закрывать к вечеру.

– А если нет?

В трубке повисла короткая пауза. Я почти физически ощутил, как Бодри на том конце провода массирует свои виски.

– Лекор, не начинай. У меня и без твоей философии голова трещит от визита префекта. Есть наводка – отрабатывай. Это приказ. И докладывай мне о каждом шаге. Конец связи.

Он бросил трубку. Я еще несколько секунд держал ее у уха, слушая короткие гудки. Они звучали как насмешка.

Когда через десять минут в кабинет вошел Люк, я уже стоял у окна, глядя на Сену. Ее свинцовые воды несли к морю мусор и отражение низкого неба. Люк был свеж, выбрит и полон энергии. Он нес в себе утренний свет, который казался в этих стенах чужеродным.

– Патрон, я слышал, у нас есть след! – его глаза горели. Вчерашнее открытие не испугало его, а лишь раззадорило. Он был похож на гончую, почуявшую кровь.

Я обернулся.

– У нас есть кость, которую нам бросили, Люк. А вот есть ли на ней мясо, или это просто способ отвлечь нас от настоящего зверя – это мы сейчас и выясним.

Я передал ему суть разговора с Бодри. Пока я говорил, его энтузиазм постепенно угасал, сменяясь недоумением.

– Коммунисты? – он нахмурился. – Но зачем им гравюра? И при чем здесь дневник Бланше? Это не вяжется.

– Вот именно, – кивнул я. – Не вяжется. Это так же нелепо, как если бы архиепископ Парижский ограбил банк с криком «Да здравствует анархия!». Но приказ есть приказ. Мы едем в Бельвиль. Поговорим с этими «истинными сынами». Может, они и вправду решили, что Революция еще не закончилась.

Я достал из ящика стола свой пистолет, проверил обойму и сунул его в кобуру под мышкой. На папку, лежащую на дне, я старался не смотреть. Но она жгла меня даже сквозь дерево и сталь.

Бельвиль встретил нас запахом угольного дыма и вареной капусты. Здесь Париж сбрасывал свою парадную маску. Узкие улицы цеплялись за крутые склоны холма, словно морщины на лице старика. Стены домов, облупившиеся и покрытые пятнами сырости, были испещрены политическими лозунгами. «Смерть фашизму!», «Хлеба и работы!», «Сталин – надежда мира!». Поверх этих надписей кто-то другой, с такой же яростью, нацарапал свастики и призывы «Франция для французов!». Это был город в городе, живущий по своим законам, говорящий на смеси французского, идиша, польского и итальянского. Здесь не любили ни богатых, ни полицию. И то, и другое было для них синонимом враждебной силы.

Первый адрес привел нас к серому многоквартирному дому, похожему на улей. Дверь в квартиру Жака Комба была обита рваной клеенкой. Нам открыл мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с лицом, будто высеченным из куска гранита. Его руки, лежавшие на косяке, были руками рабочего – большие, мозолистые, с въевшейся в кожу металлической пылью. Он не удивился нашему появлению. Лишь смерил нас тяжелым, недобрым взглядом из-под густых бровей.

– Полиция, – представился я, показывая удостоверение. – Месье Жак Комб?

– Я. Что вам надо от пролетариата в такую рань? Капиталисты еще спят в своих шелковых постелях.

– Нам нужно задать вам несколько вопросов. По поводу убийства.

Он усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

– Убийства? Вы ошиблись адресом, граждане. Мы боремся с системой, а не с отдельными ее представителями. Убивать их поодиночке – бессмысленная трата сил.

– Тем не менее, мы бы хотели поговорить внутри.

Он помедлил, затем нехотя отступил, пропуская нас в крохотную комнату, служившую одновременно кухней, столовой и гостиной. Обстановка была бедной, но чистой. На столе лежали стопки профсоюзных газет и брошюр. Из соседней комнаты доносился кашель – сухой, надсадный, легочный.

– Жена, – коротко пояснил Комб, поймав мой взгляд. – Подарок от хозяев завода. Пыль в цеху бесплатная.

Мы сели за стол. Люк достал блокнот, готовый записывать. Я же просто смотрел на Комба.

– Вы знали человека по имени Аристид Дюруа? Антиквар с улицы Риволи.

Комб нахмурился, задумался.

– Дюруа… Что-то знакомое. А, этот. Мелкий лавочник с фашистскими замашками. Пару раз выступал на собраниях правых лиг. Кричал о еврейско-большевистском заговоре. Ничего интересного. Обычный буржуазный попугай.

– Его убили два дня назад. В его лавке.

– Сочувствую, – без тени сочувствия произнес Комб, скрестив на груди свои могучие руки. – Наверное, не поделил с кем-то краденое. Они все там торгуют барахлом, вывезенным из русских дворцов.

– Есть сведения, что ваша организация, «Истинные сыны Революции», угрожала ему, – вмешался Люк. Его голос звучал слишком громко в этой маленькой комнате. – Говорят, он собирал на вас материалы.

Комб перевел взгляд на Люка. Это был взгляд опытного волка на неоперившегося щенка.

– Молодой человек, если бы мы собирались заткнуть рот каждому идиоту, который кричит о красной угрозе, у нас бы не осталось времени на классовую борьбу. Наша сила – в правде, а не в ночных убийствах. Это ваши методы. Методы капитала.

– Где вы были вечером во вторник? – напор Люка не ослабевал.

– Где и всегда. На собрании профсоюза. До десяти вечера. Со мной было тридцать человек. Можете спросить у любого. Мы обсуждали грядущую забастовку.

Он говорил спокойно, уверенно. В его словах не было ни одной трещины, ни одной фальшивой ноты. Он был идеологическим солдатом, и его алиби было таким же железным, как его убеждения. Я это чувствовал. Этот человек мог бросить булыжник в полицейского, мог повести толпу на штурм префектуры. Но он не стал бы красться в антикварную лавку, чтобы проломить голову старику статуэткой. В этом не было ни масштаба, ни идеи.

Я поднялся.

– Спасибо за ваше время, месье Комб. Мы, возможно, еще вернемся.

– Всегда к вашим услугам, граждане полицейские, – ответил он с тем же ледяным сарказмом. – Когда решите арестовать тех, кто по-настоящему грабит и убивает эту страну – банкиров и фабрикантов, – зовите. Я помогу.

Когда мы вышли на лестничную клетку, Люк разочарованно выдохнул.

– Врет. Я уверен.

– Он не врет, – возразил я, спускаясь по стертым ступеням. – Он говорит то, во что верит. И это разные вещи. Но он не убийца. Он слишком прямолинеен для такой игры. Этот человек будет бить в лоб, а не в спину. Поехали ко второму. К поэту.

Марсель Флобер жил не в Бельвиле, а ближе к Латинскому кварталу, в мансарде под самой крышей старого дома на улице Муфтар. Если квартира Комба была штабом солдата, то комната студента напоминала гнездо безумной птицы. Стены были сплошь заклеены вырезками из газет, портретами Маркса, Ленина и испанских республиканцев. На полу валялись стопки книг, раскрытых и перевернутых. В углу на ящике стояла пишущая машинка, в которую был заправлен лист со стихами. Воздух пах остывшим чаем и типографской краской.

Сам Флобер был полной противоположностью Комба. Худощавый, нервный юноша с горящими глазами и копной черных волос, которые он постоянно отбрасывал со лба. Он встретил нас с вызывающей усмешкой, словно ждал этого визита и репетировал свою роль.

– А, ищейки режима! – воскликнул он, театрально раскинув руки. – Пришли арестовать свободную мысль? Спешу вас разочаровать, ее нельзя заковать в кандалы!

– Нам не нужна ваша мысль, месье Флобер, – спокойно сказал я, оглядывая его убежище. – Нам нужно ваше алиби на вечер вторника.

– Вторник? – он сделал вид, что задумался. – О, это был великий вечер! Я был на поэтическом диспуте. Мы читали стихи в поддержку испанских товарищей. А потом до утра спорили о роли пролетарского искусства в грядущей мировой революции. Нас было человек пятнадцать. Все готовы подтвердить.

Он говорил с упоением, явно наслаждаясь каждым словом.

– Вы знали Аристида Дюруа? – спросил Люк, сверяясь с блокнотом.

– Дюруа! Конечно! Эта ископаемая рептилия! Этот лакей капитала, торговавший обломками феодализма! Я даже написал на него эпиграмму. Хотите послушать? «Антиквар, в твоей душе темно, как в склепе…»

– Мы слышали, вы считали его врагом, – прервал его я.

– Он не враг. Он – симптом! – Флобер ткнул в меня пальцем. – Симптом загнивающего общества, которое цепляется за прошлое, потому что боится будущего! Такие, как он, готовят почву для фашизма! Их нужно разоблачать! Уничтожать морально!

– А физически? – тихо спросил я.

Он на мгновение сбился. В его горящих глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но он тут же скрыл это за новой волной патетики.

– Революционное насилие – это повивальная бабка истории! Но оно должно быть массовым, осознанным актом, а не вульгарным убийством в темном переулке! Это анархизм, а не марксизм!

Я подошел к его столу и взял лист из пишущей машинки. Стихи были яростными, полными огня и призывов к борьбе. Но строчки были ровными, почти каллиграфическими. Его руки были руками писца, а не убийцы. На пальцах не было сбитых костяшек, лишь чернильные пятна.

– Вы много говорите о насилии, месье Флобер, – сказал я, кладя лист на место. – Но, похоже, ваше главное оружие – это пишущая машинка.

Он вспыхнул.

– Слово тоже может убивать!

– Может, – согласился я. – Но оно не проламывает черепа.

Мы ушли, оставив его декламировать что-то гневное нам в спину.

Дождь снова начал накрапывать, когда мы сели в машину. Люк с силой захлопнул дверцу и ударил ладонью по приборной панели.

– Пустышка! Все это – пустышка! Целый день потрачен впустую! Алиби у обоих железное. Свидетелей – вагон. Они просто посмеялись над нами!

– Они не смеялись, Люк. Они играли свои роли. Солдат революции и поэт революции. Они оба искренни в своей ненависти к таким, как Дюруа. И именно поэтому они идеальные кандидаты на роль убийц.

Он повернулся ко мне.

– Что вы имеете в виду?

– Представь себе, что ты – наш убийца. Ты умен, расчетлив, у тебя есть власть и связи. Ты убил Дюруа и забрал то, что тебе было нужно. Но ты знаешь, что полиция начнет копать. Ты оставляешь после себя труп и одну пропавшую вещь – гравюру. Это похоже на ограбление, но не совсем. Ты понимаешь, что такой инспектор, как я, начнет искать скрытые мотивы. И ты знаешь, что рано или поздно мы выйдем на историю с дневником. Это опасно. Тебе нужно выиграть время. Тебе нужно пустить нас по ложному следу. Что ты делаешь?

Люк молчал, его лоб прорезала глубокая складка. Он думал.

– Я… я бы подкинул им другую, более простую и правдоподобную версию.

– Браво, – кивнул я. – Ты находишь идеальную мишень. Коммунисты. Вся страна их боится. Газеты каждый день пишут о красной угрозе. И у них есть мотив! Дюруа – правый активист, он их ненавидел, они его. Ты делаешь анонимный звонок. Ты не просто говоришь: «Ищите красных». Нет, это слишком грубо. Ты даешь конкретные имена. Людей, которые известны своей радикальной риторикой. У которых наверняка есть алиби, но чтобы его проверить, потребуется время. Ты подбрасываешь нам готовый сценарий, который выглядит настолько правдоподобно, что даже комиссар Бодри готов в него поверить.

Я достал пачку сигарет, закурил. Дым заполнил тесное пространство машины.

– Это был не просто ложный след, Люк. Это была мастерски поставленная сцена. Нам показали двух актеров, которые идеально подходили на роль злодеев. И пока мы аплодировали их игре и проверяли билеты у всего зрительного зала, настоящий убийца сидел в своей ложе, убирал следы и, возможно, планировал следующий акт.

Люк откинулся на сиденье, глядя на струйки дождя, ползущие по лобовому стеклу. Его плечи поникли.

– Значит… тот, кто это сделал, знает, что мы нашли папку Дюруа?

– Нет. Думаю, пока нет. Он действует превентивно. Он предполагает, что мы можем выйти на исторический след, и заранее строит обходной путь. Он недооценивает нас. Он думает, что мы – обычные полицейские, которые с радостью ухватятся за простую версию и закроют дело. Он не знает, что мы заглянули за кулисы. Но теперь он будет следить за каждым нашим шагом. Он поймет, что мы не клюнули на его наживку. И это сделает его опаснее.

День, начавшийся с призрачной надежды, заканчивался глухим тупиком. Мы не продвинулись в расследовании ни на сантиметр. Хуже того – мы потеряли драгоценное время, дав нашему противнику понять, что мы не так глупы, как он рассчитывал. Игра становилась сложнее. И ставки в ней с каждой минутой росли.

Я затушил сигарету в пепельнице.

– Поехали обратно в префектуру. Нам нужно доложить комиссару, что голоса с левых бульваров поют не ту песню. Ему это не понравится. А потом мы вернемся к единственному, что у нас есть. К списку потомков. К тем, кто молчит. Потому что именно в их молчании и кроется правда.

Люк молча завел мотор. «Ситроен» тронулся, его фары выхватили из моросящей мглы мокрую брусчатку. Мы ехали из мира яростных слов и громких лозунгов обратно в мир теней и полунамеков. И я чувствовал, что именно там, в этой серой, вязкой тишине, нас ждет настоящая опасность.