Читать книгу Дело Лотарингской тени - - Страница 6

Улица встретила меня равнодушным холодом. Дождь перестал, но воздух был тяжел от влаги, словно город никак не мог сделать выдох. Мостовая блестела, как спина дохлой рыбы, отражая размытые огни фонарей и неоновые всполохи вывесок. Я шел, втянув голову в плечи, и воротник плаща казался единственной защитой от этого мира, промокшего насквозь не столько водой, сколько усталостью. В голове все еще звучал сухой, как шелест пергамента, голос профессора Морана, и перед глазами стояли два слова, нацарапанные на полях старой бумаги: «L'ombre Lorraine». Тень. Она обрела контуры, стала почти осязаемой. И от этого ее холод пробирал до самых костей.

Мой дом на улице Константен-Бернар был таким же серым и уставшим, как и все остальные здания в этом квартале. Каменный утес, испещренный темными окнами-бойницами, за которыми прятались чужие жизни. Я поднялся по скрипучим ступеням на свой четвертый этаж, ощущая, как свинцом наливаются ноги. Ключ в замке повернулся привычно, со знакомым щелчком. Но когда я толкнул дверь, что-то было не так. Неосязаемое, почти неуловимое изменение в воздухе квартиры. Как будто тишина в ней стала другой, напряженной, наполненной чужим присутствием, которое успело выветриться, но оставило после себя фантомный след.

Я замер на пороге, одна рука на дверной ручке, другая инстинктивно легла на рукоять пистолета под плащом. В ноздри ударил слабый, почти исчезнувший запах. Запах дорогих сигарет с ментолом. Я такие не курил. Я курил горький, дешевый «Gauloises», от которого в комнате всегда стоял сизый туман. Этот же запах был тонким, аристократическим и абсолютно чужим.

Не включая свет, я шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь. Лунный свет, бледный и немощный, едва пробивался сквозь занавески, рисуя на полу призрачные прямоугольники. Я двинулся вглубь квартиры, ступая бесшумно, как учился в окопах под Верденом, когда каждый треск ветки мог стать последним звуком, который ты услышишь. Гостиная. Кресло у окна, столик с недопитой рюмкой кальвадоса, книжный шкаф. Все на своих местах. На стене, в рамке, висела единственная фотография – Мари с маленькой Анной на руках. Они улыбались мне из того мира, куда не было возврата. Фотография висела ровно. Они ее не тронули. Облегчение было коротким и острым, как укол иглы.

Моя спальня. Кровать небрежно застелена, как я ее и оставил утром. Шкаф закрыт. Ничего не нарушено. Я прошел в крохотный кабинет – комнату, где я работал, думал и пытался забыться. И вот здесь я увидел все.

Свет уличного фонаря падал прямо на мой письменный стол. И стол был эпицентром тихого, методичного урагана. Это не был обыск в том виде, в каком его устраивали мои коллеги, когда искали краденое у мелких воришек. Не было вывернутых ящиков, разбросанных по полу вещей. Нет. Это было нечто иное. Это была демонстрация.

Стопки бумаг, которые я всегда раскладывал в строгом порядке, были перебраны. Не разбросаны, а именно переложены, словно кто-то аккуратно пролистал каждую, а затем сложил обратно, но уже без всякой системы. Мои личные счета, старые письма, служебные записки по другим делам – все было перевернуто. Но я сразу увидел, на чем было сосредоточено их внимание. Папка с моими заметками по делу Дюруа, которую я по глупости принес домой, чтобы поработать в тишине, лежала в самом центре стола, раскрытая. Листы с моими гипотезами, с выписками из архива, с именами потомков – все они были там, но их порядок был нарушен. Кто-то внимательно, очень внимательно их изучал.

Я включил настольную лампу. Ее желтый свет вырвал из полумрака детали. На полу, у ножки стола, валялся мой блокнот. Тот самый, в который я записывал мысли после разговора с Мораном. В котором я обвел в кружок прозвище «Лотарингская тень». Он был раскрыт на этой самой странице. Это было послание. Прямое, наглое, без всяких иносказаний. «Мы знаем, что ты знаешь. Мы здесь были. Мы читаем твои мысли».

Холод, который до этого лишь слегка касался кожи, теперь впился в меня ледяными когтями. Я медленно обошел стол. Они не взяли ничего. В верхнем ящике лежали несколько сотен франков – моя заначка. Они были на месте. На полке стояли серебряные часы моего отца – они их не тронули. Им не нужны были мои деньги или мои вещи. Им нужна была информация. Они хотели знать, как далеко я зашел. И они хотели, чтобы я знал, что они знают.

Это была игра совершенно иного уровня. Это не были коммунисты-идеалисты из Бельвиля или уличные бандиты. Те действовали бы грубо: взломали бы дверь, перевернули бы все вверх дном, возможно, оставили бы мне на столе нож в качестве предупреждения. Эти же пришли и ушли, как призраки. Они вскрыли мой замок так чисто, что я не заметил бы и следа, если бы не запах чужого табака и эта жуткая, педантичная аккуратность беспорядка. Они были профессионалами. И они не боялись. Страх они хотели внушить мне.

Я сел в кресло. Руки слегка дрожали – старый верденский сувенир, который всегда напоминал о себе в минуты стресса. Я заставил себя взять сигарету. Закурил. Горький дым наполнил легкие, но не принес успокоения. Я смотрел на разворошенные бумаги и понимал: мой визит в Национальный архив не остался незамеченным. Кто-то следил за мной. Или за Мораном. Или у них были свои люди повсюду. В префектуре. В архиве. На улицах. Паутина. Я все это время думал, что распутываю ее, а на самом деле я был просто мухой, которая слишком громко зажужжала и привлекла внимание паука.

Они действовали с пугающей быстротой. Всего несколько часов прошло с того момента, как я покинул хранилище Морана. За это время они успели выяснить, кто я, где я живу, и организовать этот визит. Это говорило о ресурсах. О власти. О том, что я наступил на хвост кому-то, кто не привык, чтобы ему наступали на хвост. Антуан де Валуа. Его холодные, оценивающие глаза снова встали у меня перед мысленным взором. Это был его стиль. Чистый, безжалостный, эффективный.

И тут меня пронзила новая мысль. Мысль, от которой во рту стало сухо и горько. Люк.

Люк Мартель. Молодой, азартный, полный жизни. Он с таким энтузиазмом взялся за это дело. Он верил в закон, в справедливость, в то, что мы делаем правое дело. Он был лучшим из нас. Тем, кем я, возможно, был когда-то, до того, как война выжгла во мне все иллюзии. Он был неосторожен в своем идеализме. Он мог проговориться. Мог задать не тот вопрос не тому человеку. Мог слишком близко подойти к огню, не чувствуя его жара.

Они были в моей квартире. Они знают, с кем я работаю. Они знают о Люке. И если они сочли нужным так демонстративно предупредить меня, опытного, циничного инспектора, то что они сделают с молодым, порывистым детективом, который сует свой нос куда не следует? Они не станут его предупреждать. Они просто уберут его. Как убирают камешек с дороги, о который можно споткнуться.

Паника – холодная, липкая – подступила к горлу. Я вскочил, бросив сигарету в пепельницу. Я должен был его предупредить. Немедленно. Я бросился к телефону, стоявшему в коридоре. Мои пальцы с трудом попадали в отверстия диска, набирая его домашний номер. Длинные, мучительные гудки. Один. Второй. Третий. Я представил его небольшую, уютную квартиру, где пахнет свежей выпечкой и женскими духами. Его молодую жену Мари, которая всегда встречала его с улыбкой. Мир, который был так далек от моих прокуренных комнат и призраков прошлого. Мир, который был так хрупок.

– Алло? – сонный, немного встревоженный голос Люка.

– Люк, это я. Разбудил?

– Патрон? Что-то случилось? – он мгновенно проснулся. В его голосе зазвучала тревога.

– Слушай меня внимательно, – сказал я, понизив голос, хотя в квартире, кроме меня, никого не было. Но мне казалось, что сами стены слушают. – Ничего не спрашивай. Просто слушай. С этого момента ты прекращаешь любую самостоятельную работу по делу Дюруа. Ты понял?

– Но, патрон, я как раз собирался завтра проверить одну зацепку по финансовым архивам…

– Я сказал, прекращаешь! – мой голос сорвался на рык. Я сделал паузу, заставив себя успокоиться. – Люк. Ты больше не задаешь вопросов. Не встречаешься с информаторами. Не роешься в бумагах в одиночку. Все, что ты делаешь по этому делу, ты делаешь только со мной. Рядом со мной. Это ясно?

На том конце провода повисло молчание. Я слышал его сбитое дыхание. Он был озадачен. Возможно, обижен.

– Я не понимаю, что происходит. Мы же на верном пути…

– Мы на минном поле, Люк. А ты бежишь по нему, размахивая флажком. Сегодня ко мне приходили гости. Без приглашения. Они не взяли ничего, кроме моего спокойствия. Они перерыли все мои записи по делу. Это было предупреждение. Они знают, что мы копаем. И они не из тех, кто шлет предупреждения дважды.

– Кто? – прошептал он.

– Я не знаю. Но у них длинные руки и нет лица. И они не любят, когда к ним подбираются слишком близко. Ты – моя правая рука в этом деле. Это делает тебя мишенью. Возможно, даже более легкой, чем я.

Я слышал, как он сглотнул. Его юношеская бравада испарилась. Он был хорошим полицейским, и он понял, что я не преувеличиваю.

– Что… что мне делать?

– Делай то, что я сказал. Будь осторожен. Смотри по сторонам. Не доверяй никому, особенно тем, кто слишком дружелюбен. И если заметишь что-то странное, любую мелочь – тень, которая следует за тобой слишком долго, машину, которую ты видишь слишком часто, – немедленно звони мне. Не пытайся играть в героя. Герои долго не живут. Особенно в нашем городе.

– Хорошо, патрон. Я понял.

– Завтра в восемь утра у меня в кабинете. Ни минутой позже. И будь осторожен по дороге.

Я повесил трубку. Ладонь, державшая ее, была мокрой. Я прислонился лбом к холодной стене. Я сделал все, что мог. Я бросил ему спасательный круг. Но возьмется ли он за него? Или его азарт и вера в собственную неуязвимость окажутся сильнее?

Я вернулся в кабинет и сел за стол. Я не стал ничего убирать. Этот хаос был теперь частью дела. Уликой. Напоминанием. Я взял чистый лист бумаги и начал писать. Я систематизировал все, что мы знали. Каждую деталь, каждую догадку. От пропавшей гравюры до вымаранного имени в архиве. Я писал, пытаясь найти логику в действиях врага. Они искали дневник. Или то, что от него осталось. Они думали, что он у Дюруа. Не нашли. Теперь они думают, что он может быть у меня. Или что я знаю, где он. Визит в мою квартиру был разведкой. Они прощупывали почву. И одновременно давали мне понять, что правила изменились. Это больше не было расследованием убийства. Это была война. Безмолвная, подпольная война, где линия фронта проходила через пыльные архивы, аристократические салоны и темные парижские переулки.

Я работал до самого рассвета. Серое, безрадостное утро заглянуло в мое окно, когда я закончил. Мои глаза горели от усталости и табачного дыма. Я подошел к окну и посмотрел вниз, на просыпающуюся улицу. Появились первые молочники, дворники с метлами, спешащие на работу клерки. Обычная жизнь. Люди, которые ничего не знали о тенях прошлого, готовых снова пролить кровь на их город.