Читать книгу Дело Лотарингской тени - - Страница 2

Утренний свет, серый и жидкий, как разбавленное молоко, едва пробивался сквозь грязное стекло моего кабинета в префектуре. Он ложился на стопку бумаг по делу Дюруа, делая чернила на рапортах блеклыми и неважными. Кофе в чашке давно остыл, превратившись в горькую черную жижу. Я вылил его в горшок с полумертвым фикусом. Бедное растение. Ему доставалось все мое дурное настроение. Дождь не прекращался. Он сменил ночную ярость на унылое, методичное бормотание, будто старик, жалующийся на свои кости. Париж просыпался со стоном.

На столе передо мной лежал единственный осмысленный клочок информации, выуженный из бумаг антиквара этой ночью: клочок из записной книжки с именем «Элоди де Лоррен» и адресом в седьмом округе. Улица Гренель. Территория старых денег и еще более старых тайн. Я потер веки. Глаза горели от бессонницы и табачного дыма. В этом деле не было ничего простого. Грабители берут деньги, маньяки оставляют за собой хаос. А здесь… здесь кто-то пришел, чтобы вырезать кусок истории, и сделал это с аккуратностью хирурга, удаляющего опухоль.

Я поднялся, накинул плащ, все еще влажный после ночи. Он пах мокрой шерстью и холодом. Левая рука в кармане сжалась в кулак. Дрожь была почти незаметна, но я ее чувствовал. Она была моим личным призраком, напоминанием о том, что даже если ты выжил, война никогда тебя не отпускает.

Седьмой округ встретил меня другим дождем. Здесь он не казался грязным. Он омывал кованые решетки оград, темный камень старинных особняков и редкие, дорогие автомобили, припаркованные у тротуаров. Воздух здесь был чище, тишина – глубже. Это был мир, отгороженный от остального Парижа невидимой стеной высокомерия и денег. Особняки стояли, как богато украшенные склепы, храня внутри мумии давно ушедших поколений и их секреты.

Дом под номером, указанным в записной книжке, был одним из таких склепов. Высокий, узкий фасад из потемневшего от времени камня, окна, похожие на пустые глазницы. Кованые ворота, покрытые ржавчиной в виде слез, были приоткрыты. Я оставил машину у обочины и вошел во внутренний двор. Гравий хрустел под ногами, нарушая сонную тишину. В центре двора застыл небольшой фонтан с почерневшим от влаги купидоном, из пасти которого больше не текла вода. Все здесь дышало упадком. Не нищетой, нет. Аристократическим, величественным увяданием. Смертью в шелках и бархате.

Дверь мне открыла пожилая женщина в черном платье и белом накрахмаленном переднике. Ее лицо было похоже на печеное яблоко, все в мелких морщинах, но глаза смотрели строго и недоверчиво.

– Инспектор Лекор, криминальная полиция, – я показал ей удостоверение. – Я хотел бы поговорить с мадемуазель Элоди де Лоррен.

Она поджала губы, окинула меня взглядом, который оценивал не только мой потертый плащ, но и, казалось, все мои грехи до седьмого колена.

– Мадемуазель не принимает.

– Мое дело не терпит отлагательств. Оно касается убийства.

Слово «убийство» подействовало. Оно было чужеродным в этом тихом, сонном мире. Как крик вороны на кладбище. Старуха поколебалась, затем молча отступила в сторону, пропуская меня в холл.

Внутри было холодно. Не от сквозняка, а от самого камня, от высоких потолков, теряющихся во мраке, от огромных портретов на стенах. Мужчины и женщины в париках и камзолах, с бледными, надменными лицами смотрели на меня из своих золоченых рам. Они были здесь хозяевами, а я – незваным гостем из грубого, суетливого мира. Пахло пылью, лавандой и еще чем-то неуловимым – временем.

– Подождите здесь, – бросила служанка и исчезла в глубине дома, ее шаги утонули в гулкой тишине.

Я не стал ждать. Я медленно пошел по холлу, разглядывая портреты. Де Лоррены. Поколения смотрели на меня свысока. Воины, священники, придворные дамы. Их глаза, написанные давно умершими художниками, казалось, следили за каждым моим движением. Память рода – это не альбом с фотографиями. Это долговая книга, где на каждой странице записаны и подвиги, и преступления. И иногда цена старых долгов взымается кровью.

– Вы хотели меня видеть, инспектор?

Голос раздался из дверного проема в конце холла. Он был спокойным, мелодичным, но холодным, как вода в глубоком колодце. Я обернулся.

Элоди де Лоррен стояла, прислонившись к косяку. Она была высокой, стройной, одетой в простое, но элегантное темно-синее платье, которое подчеркивало белизну ее кожи. Светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, открывая длинную, гордую шею. Но все это было лишь обрамлением для ее лица. Оно было безупречным, словно вырезанным из слоновой кости, и таким же холодным. И глаза. Светло-голубые, почти прозрачные, они смотрели на меня без страха, без удивления, без малейшего намека на эмоции. В них была пустота зимнего неба.

– Мадемуазель де Лоррен, – я подошел ближе, останавливаясь на приличном расстоянии. – Прошу прощения за вторжение.

– Служанка сказала, речь идет об убийстве. – Она не пригласила меня сесть. Она просто ждала, ее поза выражала вежливое нетерпение.

– Убит антиквар, Аристид Дюруа. Возможно, вы его знали.

Ее лицо не дрогнуло. Ни единый мускул.

– Это имя мне знакомо. Я продала ему одну вещь несколько недель назад. Гравюру.

– Именно из-за нее я здесь. Она пропала из его салона. Это единственное, что было украдено.

Я внимательно следил за ее реакцией. Легкое, почти незаметное движение ресниц. Вот и все.

– Какое несчастье, – произнесла она тоном, которым говорят о плохой погоде. – Но чем я могу вам помочь? Сделка была завершена.

– Расскажите мне об этой гравюре, мадемуазель.

Она повела плечом, изящный, отточенный жест.

– Это старая семейная вещь. Ничего ценного. Изображение одной из тех ужасных сцен времен Террора. Она много лет висела в библиотеке, но… – она сделала паузу, – времена меняются. Нам пришлось расстаться с некоторыми вещами, чтобы поддерживать дом в порядке.

Слишком гладко. Слишком просто. Объяснение, заготовленное заранее и отполированное до блеска.

– Месье Дюруア сам нашел вас?

– Нет. Я обратилась к нескольким антикварам. Он предложил лучшую цену. Хотя, как я уже сказала, речь шла о незначительной сумме.

Она лгала. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал холод, исходящий от каменного пола. Ложь была не в словах, а в их безупречности. В отсутствии малейших запинок, сомнений, естественных для человека, которого внезапно допрашивает полиция по делу об убийстве. Это было не объяснение. Это был заученный текст.

– Могу я взглянуть на комнату, где она висела? – спросил я.

Она на мгновение замерла. В ее прозрачных глазах что-то мелькнуло – тень раздражения или беспокойства. Но оно тут же исчезло.

– Если это необходимо для вашего расследования… Пройдемте.

Она повела меня через анфиладу комнат. Гостиная, столовая… Мебель была накрыта белыми чехлами, похожими на саваны. Воздух был спертым. Дом не жил. Он спал летаргическим сном, и наше вторжение было подобно грубому толчку, который не может его разбудить.

Библиотека оказалась огромной комнатой с высокими, до потолка, стеллажами, уставленными тысячами книг в кожаных переплетах. В центре стоял большой стол, покрытый слоем пыли. Единственным источником света было высокое стрельчатое окно, выходившее в заросший сад. В тусклом свете дня пылинки танцевали в воздухе, как крошечные призраки.

– Она висела здесь, – Элоди указала на стену между книжными шкафами. Там, как и в лавке Дюруа, виднелся светлый прямоугольник на потемневших обоях.

Я подошел к стене. Ничего. Просто пустое место. Мой взгляд скользнул по комнате. И зацепился.

В углу, прислоненная к стене лицом внутрь, стояла рама. Пустая, без стекла и без задника. Деревянная, темная, с потрескавшимся от времени золочением.

– Рама осталась у вас? – спросил я как можно небрежнее.

– Да. Месье Дюруа сказал, что она не представляет ценности и только увеличит вес. Он забрал только сам оттиск, аккуратно вынув его.

– Могу я посмотреть?

Она кивнула с видом полного безразличия.

Я подошел и взял раму в руки. Она была тяжелее, чем казалась. Старое, плотное дерево. Я провел пальцами по внутренней стороне, по пазу, где когда-то лежала гравюра и картонный задник. И тут же почувствовал то, что искал.

По краю паза, там, где дерево было скрыто от глаз, шли свежие царапины. Не старые, потемневшие от времени щербины, а новые, светлые, будто их оставил тонкий нож или лезвие, которым поддевали плотно сидящий задник. Кто-то недавно вскрывал эту раму. И делал это не слишком умело, в спешке.

Я поднял глаза на Элоди. Она стояла у окна, и ее силуэт четко вырисовывался на фоне серого неба. Она не смотрела на меня. Она смотрела в сад, на мокрые, голые ветви деревьев. Но я видел, как напряжена ее спина, как неестественно прямо она держит голову.

– Странные царапины, – сказал я тихо, но в гулкой тишине библиотеки мой голос прозвучал как выстрел. – Похоже, кто-то пытался что-то вытащить отсюда. Или, наоборот, спрятать.

Она медленно обернулась. Теперь в ее глазах не было пустоты. В них был лед.

– Должно быть, ее повредили, когда вынимали гравюру, – ее голос стал еще тише, но в нем появилась сталь. – Месье Дюруа был немолодым человеком. Возможно, у него дрожали руки.

Еще одна ложь. Аккуратная, продуманная. Но ложь. Антиквар, профессионал, не стал бы так грубо кромсать старинную раму. Он работал бы специальными инструментами, а не перочинным ножом.

– Да, возможно, – сказал я, ставя раму на место. – Мадемуазель, что было на этой гравюре? Вы сказали, сцена казни. Вы помните детали?

– Я не особо ее разглядывала, инспектор. Как я уже говорила, она не представляла для меня интереса. Просто мрачная картинка из прошлого.

– Из прошлого вашей семьи?

Она застыла. Вопрос повис в пыльном воздухе.

– Возможно. Наша семья… пережила Революцию. Не все ее пережили.

Сказано это было без всякой скорби. Просто констатация исторического факта. Будто речь шла не о ее предках, а о персонажах из учебника.

– И все же, – я не отступал, – вы не можете вспомнить ничего? Лица? Гербы на эшафоте? Имя осужденного?

– Нет, – отрезала она. – Я не помню. А теперь, инспектор, если у вас больше нет вопросов… у меня много дел.

Это был приказ. Вежливый, но не терпящий возражений. Приказ женщины, привыкшей, что ее слово – закон в стенах этого дома.

Я кивнул. Играть в открытую было еще рано. У меня не было ничего, кроме подозрений и нескольких царапин на старом куске дерева.

– Благодарю за уделенное время, мадемуазель. Возможно, мне придется побеспокоить вас еще раз.

– Я всегда в вашем распоряжении, если это поможет найти убийцу бедного месье Дюруа, – произнесла она. Фальшь в ее голосе была такой густой, что ее можно было резать ножом.

Я направился к выходу. Она не провожала меня. Я чувствовал ее ледяной взгляд в спину. У самой двери я остановился и обернулся. Она все так же стояла у окна, неподвижная, как статуя.

– Еще один вопрос, мадемуазель. Вы сказали, вам нужны были деньги на поддержание дома. Продажа одной недорогой гравюры вряд ли могла решить ваши финансовые проблемы.

Она не удостоила меня ответом. Она просто смотрела на меня, и в глубине ее глаз я на мгновение увидел что-то живое. Не страх. Ненависть. Холодную, презрительную ненависть аристократки к плебею, который посмел копаться в ее грязном белье.

Я вышел, не дожидаясь, пока меня проводят. Служанка-старуха материализовалась в холле, словно из воздуха, и молча открыла мне дверь. Когда тяжелая дубовая створка захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от мира теней и пыли, я глубоко вздохнул. Воздух на улице, даже сырой и промозглый, показался чистым и свежим.

Я сел в машину и закурил. Дождь все так же стучал по крыше, отбивая монотонный ритм. Я смотрел на окна особняка. Пустые, темные, они хранили свои тайны.

Элоди де Лоррен. Последняя представительница древнего рода. Она была ключом. Я не знал, была ли она соучастницей, жертвой или просто напуганным свидетелем. Но она знала все. Ее холодное спокойствие было броней, но я видел в ней трещины. Царапины на раме были не просто уликой. Это был первый скол на стене молчания, которую она выстроила вокруг себя. В раме что-то было. Что-то гораздо более ценное, чем сама гравюра. Что-то, что Дюруа нашел, а его убийца теперь искал.

И эта холодная, голубоглазая аристократка знала, что это. Она врала мне в лицо с отточенным веками умением держать лицо, когда в душе рушатся стены. Но она не учла одного. Я тоже умел ждать. И я видел слишком много смертей, чтобы меня можно было остановить холодным взглядом или захлопнутой дверью.

Нить, которую я нащупал в антикварной лавке, привела меня сюда. И теперь она была намертво привязана к этому дому, к этой женщине. Я медленно выпустил дым. Он смешался с дождем и туманом. Дело Лотарингской тени только что стало намного личнее. И намного опаснее.