Читать книгу Камертон доверия - - Страница 1

Последний аккорд сонаты Брамса затих в зале, но не исчез. Он повис в воздухе, тяжелый, бархатный, насыщенный всей болью и страстью романтической эпохи. Секунда оглушительной, благоговейной тишины – и затем зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, кричали «Браво!», бросали на сцену цветы. Лариса, тяжело дыша, склонила голову над своей виолончелью, словно обнимая старого друга. Ее пальцы, натренированные до автоматизма, лежали на струнах, еще вибрирующих от последних пронзительных звуков. Рядом, за роялем, Дмитрий поднял руку, призывая к тишине, но зал не унимался. Он улыбнулся – своей лучшей, обожаемой публикой улыбкой, улыбкой гения, который дарит чудо.

И это было чудо. Технически – безупречное. Каждый пассаж, каждый нюанс динамики был выверен до миллиметра, до последней доли секунды. Их дуэт играл как единый организм, как один четырехрукий инструмент. Критики писали, что их исполнение – это «эталон», «золотой стандарт», «хрустальная ясность формы». И они были правы. За двадцать лет совместной жизни и сцены Лариса и Дмитрий довели свое искусство до абсолюта. Они знали друг друга так хорошо, что предугадывали малейшее изменение дыхания, едва заметный кивок, еле уловимое движение плеча. Их музыка была идеальной.

Именно поэтому Ларисе так холодно.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Дмитрием. Он тоже улыбался, но глаза его оставались спокойными, почти пустыми. В них не было того огня, что когда-то загорался после каждого выступления. Тогда они бежали за кулисы, смеясь, и их первый поцелуй после концерта был опьяняющим, соленым от слез радости, он был громче любых оваций. Сейчас же они просто поклонились, в очередной раз, и пошли за кулисы, чтобы выслушать стандартный набор поздравлений от организатора, импресарио и знакомых критиков. Это была хорошо отрепетированная mise en scène1, последняя часть идеального представления.

Дома, в их просторной, минималистки оформленной квартире на Патриарших, царила та же выверенная, но мертвая гармония. Все на своих местах: дорогая техника, книги по искусству в строгих переплетах, виолончель Ларисы на подставке из черного дерева, рояль Дмитрия, накрытый бархатной накидкой. Это был не столько дом, сколько музей их совместных успехов.

Дмитрий молча прошел на кухню, достал из холодильника бутылку минеральной воды. Лариса сняла концертное платье, повесила его в шкаф, накинула шелковый халат. Двигались они в квартире, как два планеты на разных орбитах, не задевая друг друга. Тишина не была комфортной: она была густой, осязаемой, как застывший желатин. Любовь? Да, она никуда не делась. Она превратилась в привычку, в глубокое, но ровное чувство, похожее на фоновый шум, на который уже не обращаешь внимания. Страсть же, та самая, что делала их музыку живой, давно угасла, превратившись в теплый, почти остывший пепел. Иногда Дмитрию или Ларисе казалось, что они продолжают спать вместе, делить кровать и завтраки по инерции, просто потому что так положено после двадцати лет брака.

– Устала? – спросил Дмитрий, его голос прозвучал громче, чем он предполагал, и нарушил хрупкое равновесие тишины.

– Как всегда, – ответила Лариса, глядя в окно на огни ночного города. – Технически сложно. Эмоционально – пусто.

Он кивнул, хотя она его не видел. Он понимал. Он чувствовал то же самое. Они играли ноты, но не музыку. Они исполняли партитуру, но не историю. Они обманывали публику, которая аплодировала их совершенству, не подозревая, что внутри этого хрусталя – пустота.

На следующий день их ждало традиционное послеконцертное мероприятие – закрытый ужин в одном из модных ресторанов, организованный меценатом, спонсировавшим их тур. Не хотелось никуда идти, но отказаться было нельзя. Это была часть работы. Лариса надела строгое черное платье, Дмитрий – темный костюм. Они выглядели как идеальная пара с обложки журнала о классической музыке.

В ресторане было шумно, дымно, пахло дорогими духами, жареным мясом и вином. Их встретили с подобострастными улыбками, проводили на почетные места. Лариса пила сухое белое вино и вежливо улыбалась, отвечая на банальные вопросы. Мыслями она была далеко, в тишине своей спальни, с книгой в руках. Дмитрий тоже казался отстраненным, лишь изредка вставлял остроумную фразу в общий разговор.

Они сидели в углу, немного в стороне от основного столпотворения, и именно поэтому смогли услышать обрывок разговора за соседним столиком. Говорили двое – мужчина лет пятидесяти, солидный, с тяжелым золотым кольцом на пальце, и гораздо более молодая женщина с вызывающим смехом. Они не кричали, но в наступившей на мгновение паузе их голоса донеслись до Ларисы и Дмитрия с пугающей ясностью.

– …вот в прошлый раз, на даче у Игоря, была просто великолепная атмосфера, – говорил мужчина низким, бархатным голосом. – Настоящий джем-сейшн. Все свои, все в теме.

– О, я обожаю эти закрытые вечеринки, – отвечала женщина, и в ее голосе слышались хищные нотки. – Так надоели эти скучные светские рауты. А там… там каждый играет свою партию, но вместе получается невероятная музыка.

– Именно. Главное – правильно настроить инструменты. Мы как раз собираемся на следующей неделе. Будет и новая пара, очень интересные музыканты. Ты их, кажется, знаешь… Вводят их в наш круг постепенно. Это ведь не для всех. Наш вид… свинга требует особого подхода.

Слово «свинг» ударило по Дмитрию и Ларисе одновременно, как раскаленный прут. Оно было чужеродным, грязным, диссонирующим в этом мире фраков и шелка. Они переглянулись. В глазах Дмитрия Лариса увидела свое отражение – смесь шока, недоумения и… чего-то еще. Какого-то странного, болезненного любопытства. Слово, которое они ассоциировали с джазом, с ритмом, со свободой, здесь обрело совершенно иное, темное, щекочущее нервы значение. «Закрытые джем-сейшны». «Каждый играет свою партию». «Настройка инструментов».

Метафоры были отвратительны и гениальны одновременно. Они говорили на их, музыкальном языке, но о чем-то совершенно запретном.

Лариса быстро отвела взгляд, уставившись в свой бокал. Щеки ее пылали. Дмитрий почувствовал, как к горлу подкатил комок снисходительного возмущения. Какая пошлость. Но почему-то он не мог перестать слушать.

– …главное, чтобы в паре был полный камертон, – продолжал мужчина. – Чтобы оба звучали в унисон. Иначе получается фальшивая нота, и все рушится.

«Камертон…» – прошипело в голове у Дмитрия. Он посмотрел на Ларису. Она уже не краснела, ее лицо стало бледным. Она тоже слышала. Фальшивая нота. Рушится. Эти слова резанули по самому больному – по их собственному, идеально выстроенному, но внутренне треснувшему дуэту.

Всю дорогу домой они ехали в оглушительной тишине. Но это была уже другая тишина. Не привычная пустота, а густое, звенящее напряжение. Слово «свинг» и фраза «фальшивая нота» крутились в их головах, как заевшая пластинка. Это была чужая, неприемлемая для них мелодия, но почему-то они не могли заставить себя ее выключить. Она была диссонирующей, фальшивой, но отчего-то требовалась дослушать ее до конца.