Читать книгу Город Госпожи Забвения - - Страница 12

Гэм подошел к Двум Джо.

Наверху, на Стеклянной Дороге, сиял лунный свет, и, хотя по небу ползли облака, выражение лица Гэма вызывало тревогу. Он был из тех мальчиков, которым доставалось в жизни, но которые находили способы преодолеть трудные времена. Теперь на его лице было выражение мрачной неколебимости: он пришел к какому-то решению, и теперь собирался воплотить его в жизнь, невзирая ни на какие последствия. В то же время круги вокруг его глаз говорили о страхе и печали – о страхе перед тем, кем он стал, если принял решение сделать то, что он вскоре намеревался сделать, а печалился он о том, что не родился сильнее и лучше.

Двум Джо казалось, что в таких мыслях было что-то корыстное: творить зло гораздо проще, когда ты дал себе разрешение быть слабым и плохим.

– У меня не было выбора, Два Джо. Я знаю, что рискую, но думаю, что он сможет это сделать.

Гэм никогда не поднимался по этой Дороге, только спускался, установив обе ноги на стекло и скользя почти горизонтально.

Два Джо попятились, подняв руки, но пятиться им уже было некуда.

– Он вернет вас назад. Можете не волноваться.

– Подожди! – закричали они. Вероятно, в их голосе слышалось что-то, но Гэм сделал то, что ему было сказано. – Если речь идет о чем-то нехорошем, то ты не обязан это делать. Скажи, о чем ты думаешь, мы сумеем помочь.

Гэм не стал ждать – он узнавал тактику затягивания, когда сталкивался с ней. Два Джо видели усталое знание в его глазах, разочарование, что у них не нашлось ничего более убедительного, и тут его руки ухватили их за шиворот.

– Это всё Пэдж. Это она. Мы ничего не можем поделать.

Если кто-то держит вас за шиворот, то ваше желание отойти в сторону вполне естественно, но подошвы Двух Джо заскользили по Стеклянной Дороге, и они в своем воображении представили себе долгое падение на крыши. Гэм был марионеткой Пэджа, а Пэдж был слугой Госпожи. Всё, что они делали, они делали для нее.

– Ты хочешь нас убить?

Гэм с такой силой подтянул их к себе, что Два Джо почувствовали, как расходятся швы на их рубашке, почувствовали, как рвутся нитки в тех местах, что они зашили. Странно, что в подобных ситуациях, когда речь идет о жизни и смерти, такие мелочи привлекают твое внимание, подумали они.

Единственный зуб Гэма был там, в его темном рту, расколотый и в дуплах, почти не сидящий в его сморщенной десне.

– Натан вернет вас к жизни. Пэдж обещал.

В других обстоятельствах Два Джо рассмеялись бы – обещания Пэджа не стоили ни гроша, напротив, они требовали оплаты, – но времени на смех не было.

Гэм столкнул их с Дороги.

Не то чтобы у них было время подумать – падали они быстро, – или же время замедлилось, чтобы они могли подумать о своей судьбе, или же умирающие думают быстро и ясно, да еще и с идеальной сообразительностью. Так или иначе Два Джо в эти мгновения падения знали, что дело вовсе не в Пэдже. И не в Гэме. И даже не в Натане.

Всё дело было в Госпоже – это она торопила ту малость, что оставалась от жизни Двух Джо.

И опять у них не было времени подумать об этом – да оно им и не требовалось: они уже и без того всё знали, – но по слухам, ходившим среди трущобного народа, среди тех, кто имел связь с Маларкои, Госпожа своим верным слугам после их смерти обеспечивала идеальный рай небесный. Два Джо никогда в это не верили, но об этом говорили на улицах, и обычно тот, кто рассказывал такие байки, узнавал их от какого-нибудь несчастного старика, лишившегося ума, или от изнеженного поставщика Особняка.

Разговоров об этом ходило много.

Они падали и умирали так же, как жили – вместе – и, падая, оба размышляли своим общим разумом: считаются ли они, с точки зрения Госпожи, одними из ее преданных слуг.

Если они были частью ее плана, вовлеченные в него посредством ее доверенного лица Пэджа и его шантажиста Гэма, то не делает ли это Двух Джо по факту ее агентами?

Падая и ощущая свое падение горлом и желудком, они искали ответ на этот вопрос, который волновал их всё больше. Проявление интереса со стороны Двух Джо не было каким-то абстрактным, как у более привилегированных детей, которые воображают себе набор в основном несуществующих выгод и выплат, обеспечиваемых другими людьми. Нет, всё, что было хорошо и плохо для Двух Джо, всегда представляло собой вещи, находившиеся в пределах их досягаемости, а иногда и находящиеся под их присмотром.

Они падали, и сам факт их существования никогда не был более очевидным, чем теперь, столь очевидным, что даже не было нужды фиксировать его словесно, по крайней мере между ними двумя, а потому, хотя скорость их смертельного полета вызвала спазм каждой их мышцы, они пришли к совместному мнению: нужно заверить в их преданности Госпожу. Они решили также простить Гэма и попросить разрешение на участие в заговоре, в котором их используют.

Они смирились, хотя и без энтузиазма, с собственным убийством.

Им не требовалось обдумывать это – это было решение, но оно было принято рефлекторно, потому что это встроено в нервы и сухожилия их существования, – однако это не означало, что их решение недействительно.

Заглянув в лицо Гэма, который спешил скрыться от них, они прочли на нем боль и ужас от осознания того, какой поступок он совершил по отношению к своим друзьям, а потому они смотрели на него максимально прощающим взглядом. Два Джо простили его в своем сердце. Более того, они благодарили его, поскольку теперь либо они ударятся о крыши и умрут, а потом Натан воскресит их – а такая судьба уникальна – и сделает всюду знаменитостями, либо они умрут на службе их Госпоже, исполняя ее требование, а потому попадут в идеальный небесный рай.

И вообще не лучше ли умереть за дело, чем быть убитыми другом?

В их власти было сделать выбор между двумя этими вариантами.

Да и выбором-то это нельзя было назвать.

Они упали, упали вдвоем, их общее тело было вдвойне напряженнее, а потому, когда они ударились о балку крыши, то удар получился такой силы, что их спина разломилась на две части и побила черепицу.

Знает ли проснувшийся человек, сколько он проспал? Только после того, как посмотрит на часы, а у Двух Джо часов никогда не было. Они даже были не очень уверены в том, что бодрствуют, потому что реальность, в которой они проснулись, имела такую неухоженность, какую можно увидеть только во сне, но никак не в том мире, который они знали. Совершенно очевидно, что теперь у них было два тела на двоих. Или по меньшей мере у них были две формы, потому что эти их проявления были прозрачны, изящны и не чувствовали боли, они были идеальны, и Два Джо никогда бы прежде не подумали, что могут иметь эти свойства.

Их руки, когда они потянулись друг к другу, чтобы потрогать лица, поражаясь тем фактом, что видят себя и друг друга в первый раз, имея теперь разделенные тела, как все остальные люди, общупывали друг друга, как две волны, катящиеся на берег – эти волны взаимодействуют, но при этом одна не меняет другую в сколь-нибудь значительной мере.

Хотя они были теперь разделены, но все их движения совершались одновременно. Когда поднимал руку один, второй одновременно с ним совершал такое же движение, когда один демонстрировал удивление, то же самое выражение появлялось и на лице второго. Когда один задумывался – они оба поняли это одновременно – в раздумье погружался и другой, словно у них был всё тот же один мозг на двоих, но теперь уже в разных сосудах. Они выросли вместе, они знали это и, хотя теперь разделились, по-прежнему оставались вместе – они были похожи друг на друга, они одинаково чувствовали, они одинаково думали.

Вот что значит быть вместе – даже когда вы разделены, вы остаетесь неразлучны.

И всё же часть мысли реактивна, и реагирует она на мир, поскольку мысль есть способ познания мира, какой он есть, и если Два Джо оба были в одном и том же месте со дня появления на свет, то теперь они разделились, а потому каждый реагировал на реальность, которая чуть отличалась от той, на которую реагировал другой. Реактивные части их разума реагировали каждая на свой набор раздражителей, и даже минимальное их расхождение приводило к обширным и общим последствиям того рода, который будет заметен даже игроку в испорченный телефон – малые изменения переходят в крупные, изменяя в конечном счете всё – и даже если в большинстве случаев они вели себя и мыслили одинаково, то по прошествии небольшого отрезка времени это расходилось вплоть до того, что стороннему наблюдателю казалось, будто они совсем не повторяют друг друга.

Они тянулись друг к другу, но не соприкасались. Они стояли и смотрели в разных направлениях, они обращали внимание каждый на свое, а потому видели и чувствовали по-разному.

Но это расхождение было чисто внешним. Говорят, что человек в его бытовом восприятии мира использует только часть своих способностей, а Два Джо вместо знания только того, что они прежде видели сами, находясь в том месте, в котором оказались, обнаружили, что им они оба знакомы. Для них теперь были доступны два мира, они воспринимали их совместно, и в меньшей степени они считали себя отдельными людьми, а в большей были единым существом, наделенным двумя разными способами пребывания в мире, каждый из которых был известен им обоим.

Такое бытие несовместимо с материальным миром, и даже там, где оно всё же имеет место, спящий человек в конечном счете просыпается, или его состояние фуги проходит, или интоксиканты теряют силу. В нематериальном царстве не существует сознания, разве что для очень немногих, и, если бы Два Джо не были трущобными детьми, не имеющими ни малейшего представления о царствах, это могло бы изменить их взгляд на существование в их нынешнем виде, а существовали они в виде призраков, приведенных в материальное царство, как некий образ, не в полной мере привязанный к материальному воплощению их нематериальных концепций и занимающий промежуточное царство, будучи весьма надежно втиснутыми между двух этих первичных царств благодаря тому, насколько волшебство является фактом в городе Мордью, и сопутствующему ослаблению прочности холста и соответствующему ущемлению упрямых, усердных или невежественных людей, которые теперь уже были мертвы.

Они видели мир так, как его видит призрак, а это очень похоже на то, как человек видит призрака – полупрозрачным, несовершенным, мрачным, – и призрак никогда не бывает надлежащим образом в согласии с надеждами, которые он унаследовал от своей короткой жизни в материальном мире. Они витали над землей, у них не получалось оказывать влияние на предметы, а когда они пытались обнять друг друга в надежде вытеснить расстояние, которое образовалось между ними, то проскальзывали мимо дружеских объятий таким образом, что это погружало их в тяжелое уныние. Наконец они поняли, что испытывают одинаковые чувства, и тогда уныние сменилась ощущением пылкого родства, более сильного, чем могут испытывать друг к другу совершенно одинаковые близнецы.

Так где они были тогда, когда происходило всё это?

Поначалу они находились на крыше, смотрели, как собака-волшебник Сириус поедает их лица; потом они были в тачке, связанные, как любовники, и какой-то старик вез их по бетонному саду. Потом их сбросили головой вперед в открытый колодец, и они с всплеском погрузились в поток сточных вод. Они долго находились в этой воде лицом вниз, их набухающие, вздувающиеся, разлагающиеся головы скрыты под поверхностью зловонных сточных городских вод.

Опыт подобного рода живые люди находят ужасающим – ни один из них не счел бы такое сносным, – но Два Джо смотрели на это с отстраненным вниманием, которое испытывают к миру люди, превратившиеся в призраков, – они пришли в этот мир, чтобы взглянуть на него, но он никогда не был составной частью их жизни. Когда в конечном счете падальщики забрали их плоть, когда Гэм и Присси спасли их пожеванные и поруганные тела, когда они были направлены в костер для трущобного мусора и памятников и находились под надзором скорбных людей, ни один из них – они оба – не почувствовал этого, хотя это случилось на данный момент в будущем.

Вместо чувств к ним пришло безэмоциональное понимание, отключенное осознание, абстрактное ощущение конечности всего, от которого их безжалостно отвлекали голоса.

Теперь – если это слово означало что-либо конкретное – или тогда, когда тела незадолго до этого были преданы потоку, а не кремации, призраки Двух Джо находились над сточными водами, явленные материальному царству как тени, видимые только краем глаза чувствительными людьми, ни один из которых при этом не присутствовал. Их ноги были приспособлены к полу, но не взаимодействовали с ним, и откуда-то со стороны клубного дома доносились взволнованные и насмешливые крики.

В трущобах, когда некая мера материи, имеющей достаточную плотность, чтобы сохранять форму, но не слишком большую, чтобы сделать ее очень тяжелой, попадала в Живую Грязь, какой-нибудь ребенок хватал ее. Однажды, когда Два Джо были еще ползунками и не могли ходить иначе как на четвереньках или неустойчиво на негнущихся ногах, один их знакомый мальчик нашел клубок волос, сплетенную массу чего-то такого, что, возможно, было палтусом, но в равной мере могло быть сеном, принесенным ветром с Южных Плантаций и сплетшимся. Он поднял находку. Без всяких споров и препирательств образовались две противостоящие друг другу команды, приблизительно равные по численности, и те, кто был на стороне мальчика с находкой, насмешливо песочили другую сторону, а те, которые были против мальчика, предупреждали противников, что отберут найденное.

Трущобы стали местом для энергичной и беспорядочной игры, цель которой состояла в том, чтобы захватить то, чем владела противоположная сторона. Два Джо были тогда слишком маленькими, чтобы участвовать в игре с другими, но звуки – глумливые окрики, яростная ругань, оскорбительные кричалки – это они запомнили, как в своем очаровании, так и в своей устрашающей силе.

Такими были звуки, которые доносились до них сейчас в систему сточных вод из клубного дома.

Один из них поднес их руку к их уху, а другой прищурился, но в конечном счете оба Два Джо своими ушами и своими глазами совместно слышали и видели источник этого шума. Там, в темноте, подсвеченной призрачным светоотражением их конечностей, располагался вход в это логово. Любой призрак узнаёт места своего прежнего обитания, но не испытывает чувства прежней близости по отношению к ним, это чувство подавляется необходимостью свыкнуться с новым миром, познать его, но они узнавали это место по его концепциям, а голоса – по их принадлежности… эти призраки преследовали шайку по ночам, а часть их проявляла особый интерес к Натану.

Два Джо обнаружили, что к логову их влечет процесс, подобный тому, который волнами прибивает к берегу мусор, – нарастающая тенденция в этом направлении, нарушаемая чуть ли не беспорядочным движением в других направлениях. Они пытались ходить, но их попытки ни к чему не привели: они словно плыли по воде стоя. У них было намерение проникнуть в это место, и они двигали своими фантомными конечностями, словно совершали необходимые для этого физические действия, но и это ни к чему не привело. Они, как и все призраки, пришли к выводу, что двигаются благодаря концентрации сил, благодаря настойчивому мысленному сосредоточению на том месте, куда они хотят попасть, и хотя конечности часто совершали движения, которые могли привести к физическому перемещению, фактически же результат мог быть достигнут целеустремленностью духа.

В отсутствии этого понимания призраки клубного дома влекли их так или иначе.

Они двигались как льдина по сырой доске – ровно и без трения, – а когда захотели остановиться, выяснилось, что это невозможно, они пробили материю стены, которая являла собой потайную дверь, и принялись беспомощно описывать круги по лестнице, уходя вглубь полутьмы.

Когда движение прекратилось, Два Джо словно оказались в парламенте призраков, нижние чины которого располагались как будто в аудитории, каждый следующий ряд выше предыдущего, так что все могли видеть Двух Джо напрямую, не сквозь голову призрака, стоящего впереди, что было бы прискорбно даже для прозрачных и мертвецов. Но помещение, где это происходило, они узнали – это была библиотека, в которой готовил еду, читал и спал Гэм и где Два Джо провели в дремоте немало спокойных часов.

Один из призраков – высокий и тощий, облаченный в жабо и рюшки, со следами разложения на губах и ушах – подошел к ним с обвинительным жестом: указуя на них негнущимся пальцем на конце негнущейся и указующей руки. «Где богоребенок?» – сказал он, его зубы стучали, как у нищего, стоящего в очереди на кладбище зимой.

Живые Два Джо восприняли бы этот вопрос как несуразицу, к тому же достаточно мертвыми они стали недавно, и это состояние было основным для их познания мира, но вдруг один из двух Джо удивленно нахмурился – его начало осенять понимание смысла вопроса, второй Джо тоже прикусил губу – понимание снизошло и на него. Они посмотрели друг на друга, увидели понимание на похожих лицах, поняли, что речь идет о Натане. А еще они знали, почему эти слова применимы к нему. Это не означало, что у них есть ответ для призрака, поскольку ответа у них не было – они ведь оставили тот мир.

За то время, когда на них нисходило понимание, к ним подошел еще один призрак.

Одежды для мужчин и женщин далекого прошлого не были столь разнородны, как те, что теперь были модны в Мордью, то же самое можно было сказать и про использование косметики в этом городе обоими полами; на этом призраке были обрывки одеяния того времени, когда мужчины и женщины одевались практически одинаково, а потому Два Джо решили, что не могут определить, к какому полу принадлежит этот конкретный призрак, если только он вообще принадлежит к какому-то полу. На нем были простые штаны в клетку – такие мог носить обычный рабочий – и клетчатая рубашка. С его широкого, чисто выбритого лица смотрели подведенные черным, как у матери Натана, глаза, а губы были пухлыми и красными. Его волосы, длинные и разделенные посредине пробором, были схвачены заколкой в виде бараньей головы.

Призраки стояли, разделенные ступеньками, и хотя они находились не в материальном царстве, Два Джо видели их, как в материальном, и андрогин спустился к ним, совершая руками движения согласия и побуждения – размахивал руками с раскрытыми ладонями, прикасаясь ими к сердцу. Несмотря на всё это, вопрос он задал тот же, что и его товарищ: «Где богоребенок?»

И наконец, поскольку всего должно быть по три, к ним спустился ребенок, облаченный в царские одеяния, у него из всех конечностей осталась одна, а на щеке была шрамовая кожа, словно после ожога. Он повернулся в поисках разрешения от какой-то далекой и невидимой власти, и это движение обнаружило его неестественную худобу – его словно сжали тисками. «Где богоребенок?» – задал он тот же вопрос.

Всё собрание ждало ответа, словно эта анафора своей повторяемостью подсказывала ответ Двум Джо, но сказать им было нечего, и они, вместо ответа, протянули руки друг к другу, стоя рядом, и, хотя ни один призрак не может прикоснуться к другому, они в этом своем жесте нашли что-то утешительное.

Плоский ребенок подошел к ним, его глаза горели внутренним светом, поднялся над полом и повис в воздухе перед их лицами. Он переводил взгляд с одного Джо на другого, и они испытывали такое чувство, будто грабли проходят по укатанной земле, той, на которой они лежали перевернутые и обнаженные. Ребенок повторил свой жест, потом поднял руки и вскрикнул: «Богоребенок избрал седьмой путь!»

По всему собранию призраков прошел шелест, каждый на свой манер говорил: «Это ловушка!» или «Не делайте этого!».

Живые не знают этого с той точностью, какая доступна призракам, но когда некоторое их количество испытывает одинаковое чувство, это ощущение становится заразительным. И в самом деле, оно попадает в разум призрака таким образом, что противиться ему невозможно. Ближайший живой аналог этому – чувство, которым в определенных случаях бывает охвачена толпа: революция, оргия, публичная казнь. Оно обращает личностей, только что раздельных, имеющих каждый свою мотивацию, в толпу, одержимую одной целью, какой бы она ни была. Двух Джо охватила эта коллективная мания в ее разновидности для призраков, и один из них начал говорить: «Это ловушка», а другой: «Не делайте этого!» – оба эти предложения соединились в общем разуме, несмотря на то что свою часть бремени произнесения приняло на себя каждое тело.

Собрание призраков рассеялось, каждый пошел в свою сторону, не имея никакого понятного плана, то же самое сделали и Два Джо. Вскоре они оказались в комнате с камином, украшенным головами дьявола, и, зная, что в случае опасности следует выставлять красный огонек, они взяли одну из голов и сунули в огонь.

Так вот, ни один призрак не должен иметь возможности оказывать влияние на материальную область, разве что очень осторожно, и воистину редкий призрак сможет своим призрачным дыханием взъерошить волосы спящего человека, но эти двое перемещали физические предметы, совершали физические действия, которые не мог совершить ни один призрак. Эта аномалия в отношении предметов прошла между ними незамеченной, ведь они совсем недавно были живыми, а живым человеком взаимодействие с предметами воспринимается как нечто само собой разумеющееся, но это не то же самое, что сказать: сей факт был как минимум менее необычным или трудным, чтобы быть замеченным. Вероятно, причина крылась в их двойственности, которая и позволила этому произойти, вдвоем они увеличивали энергию Искры способами, которые представляли собой разновидность интуитивных манипуляций с холстом, а, может быть, причины были иные, но какими бы они ни были, именно они вызвали в логово, как понял бы это призрак, двух детей: Присси и Гэма, а потом, мгновения спустя, Натана и его пса, обгладывателя лиц.

Два Джо доставили свое послание, хотя и не понимали его смысла – «Это ловушка, не делайте этого!» – после чего Натан наполнил эту пару с избытком энергией Искры, что окончательно изгнало их из логова и оставило в виде бесформенных сущностей скитаться по безликому месту.

Они обитали в этом пустом и бездонном царстве, может быть, несколько мгновений, а может быть, несколько эпох – они не осознавали ни хода времени, ни отсутствия этого хода, – а потом из ничего постепенно стали появляться очертания, которые производили сами себя из вязкой смеси частиц тьмы, отчего всё это приобретало вид наброска на бумаге для рисования. Эти очертания, заштрихованные крест-накрест внутрь, снаружи были смазаны, а потом за мгновение на глазах Двух Джо обрели цвет, размер и форму.

Будучи трущобными детьми Мордью, они из разговоров знали, как выглядит Госпожа Маларкои, но этот призрак был гораздо красивее, и она заполнила собой мир. Белизна ее кожи была подобна ледяному пласту, ее лицо – рост и падение снежной шапки на вершине горы, колючки ее волос расцветали, как лучи черноты, рождающие ночь. Один глаз был луной, другой плененным солнцем, яркий, но послушный ей, и недостаточный, чтобы покрасить небо в голубой цвет. Ее ноги были плоским горизонтом, живот – землей, по которой ступают, а ее выдох, сопровождаемый движением груди, поднимал ветер.

Два Джо, охваченные благоговейным страхом, в слепом удивлении держали друг друга за руку.

Этой аватары врага их города было достаточно, чтобы оглупить их, а может быть, это произошло от того, что смотреть больше было не на что, но они вдвоем смотрели, разинув рты, совершали только такие движения, какие могут совершать два замерзших мальчика, а это почти ничто.

Много времени прошло, или это случилось мгновение спустя – не существует способа узнать наверняка, – и вдруг она заговорила, а поскольку речь есть одна из производных человека, то теперь она стояла перед ними в человеческом образе, всё еще очень красивая, но по более понятной шкале. Она сказала:

– Привет. Рада познакомиться. – В сложившихся обстоятельства эти слова были наиболее подходящими. – Вы новенькие, верно? – продолжила он. – Можете не отвечать. Уверена, что запомнила бы вас, если бы видела.

Два Джо переглянулись. Каждый из них читал мысли другого в зеркалах его глаз.

– Дайте мне секунду, – сказала она, – и я всё подготовлю.

Мир не изменился, он просто продолжил существовать, а не возник. Вот перед ними были известные им трущобы, теперь чистые. Хибары стали хорошо построенными хибарами, выдерживали напор ветра, напор воды, крепкие, надежные сооружения, не сотрясающиеся, не гремучие. Улицы между ними были сухи, и без всякой Живой Грязи. Вместо нее появилось мощение – широкие блоки из песчаника, врытые в землю и ровные. С бельевых веревок не капало, на них висело сухое белье, и прачки, которые пришли, чтобы снять его и сложить, были пухлорукие и веселые, они улыбались и окликали друг друга, непристойно шутили над потенцией своих мужей.

Небо было безоблачно-голубое, наполненное птицами: белыми чайками и сороками, ласточками и стрижами.

Два Джо шли рядом по этому городу, не видимые ни из какого маячащего вдалеке Особняка, не тревожимые никакими темными и злобными палтусами. Не было никого, кто желал одернуть их, научить их смыслу жизни или нанести какой-нибудь ущерб им или кому-то другому.

Они чувствовали, что никто не будет их использовать против их воли.

Как ни посмотри, это место претерпело изменения к лучшему относительно того образа жизни, который знали они. Они шли, шли рука об руку с широко раскрытыми глазам, улыбались.

В конечном счете они пришли к месту, где Морская Стена встречалась с металлической оградой, отделяя трущобы от Торгового конца, и только здесь ощущение чего-то неправильного впервые посетило их. Преграду они не могли пересечь, а об Стену с другой ее стороны билось море. За оградой вдалеке виднелись люди, хорошо одетые, не обращавшие на них внимания – шли по своим делам.

– Мы можем пройти туда? – задавались вопросом Два Джо, но ответа они не знали.

Они шли вдоль ограды, пока не оказались у калитки с врезным замком. Они потрогали замо́к, попробовали ручку – она не поворачивалась, калитка оставалась запертой.

Солнце весело, но безжалостно светило им с безоблачных небес. И теперь они поняли, что у них нет воды, хотя вдалеке позванивали стеклянные бокалы в гармонии со светом и довольным смехом освежившихся.

– Не нравится? – спросила Госпожа, неожиданно появившись у них на плечах. – Не волнуйтесь, до всех подробностей сразу не доберешься. Это всё воспитание. Попробуем еще раз.

Хороший Мордью исчез, и из пустоты возникло ощущение, будто кто-то ищет их, и это поколебало их волю, как головная боль, предшествующая грозе.

Потом они оказались в колоннаде, где подавали напитки. Они сели на банкетки лицом друг к другу. Между ними стояла простенькая девочка, она протягивала руки и улыбалась. У нее были обкусанные ногти и гнилой зуб.

Она повернулась, сняла поднос со стойки, поставила на него два бокала, а потом кувшин с лимонадом, затем, поняв, что ей не наполнить бокалы, держа поднос, она поставила его на стойку. После этого всё стало проще, она налила Двум Джо лимонад в бокалы, положила на поднос ведерко с кубиками льда и маленькую серебряную лопатку.

Когда Два Джо начали пить, капельки пота, что образовались на них во время прогулки, стали холодными на ощупь. Поднос она поставила на расстоянии вытянутой руки от них, улыбнулась и сделала аккуратный реверанс. Бант-бабочка на одном из ее рукавов наполовину оторвался, а из-за уха выпала прядь волос.

После этого она ушла.

В воздухе щебетали птицы. Это были ласточки и стрижи, белые чайки и сороки.

Два Джо смотрели в сторону, куда ушла девочка. Она теперь находилась между следующей парой колонн, где обслуживала еще двух клиентов. У них были затейливые прически, изящная одежда, и они вели беседу друг с другом и с ней о ее обкусанных ногтях, ее гнилом зубе, ее отвязавшемся нарукавном банте. Но она только улыбалась им, и они смотрели, как она подает им напитки с мрачным и усталым выражением лица.

В небесах солнце достигло жаркого полдня, и не было ни облаков, ни прохладного ветерка, чтобы защититься от него. Это вынудило Двух Джо закатать рукава своих блуз, вынудило их оторвать от тела прилипшую к коже ткань рубашек.

Они охладили себя лимонадом со льдом.

Девочка двигалась вдоль колоннады, улыбалась, а лимонад у Двух Джо быстро кончился. Она только начала свой обход, и в скором времени ждать ее возвращения не приходилось, а потому они повернулись в другую сторону, против хода времени, и принялись мысленно подавать сигналы другому возможному слуге, который мог бы утолить их жажду.

Но вместо слуги появилась Госпожа.

– Могу оказать вам помощь, если требуется, – сказала она.

Два Джо не кивали, но, вероятно, дали знать о своем согласии каким-то другим способом, потому что в мгновение ока все они уже были в Особняке, откуда смотрели на Мордью.

В нем, как всегда, стояла тьма, как всегда, шел проливной дождь, как всегда, город донимали фениксы.

Потом Госпожа повернула их обоих так, чтобы они стояли лицом к ней, а сама полуприсела перед ними, как это делает школьная учительница, начиная рассказывать содержание романа, но завлекательно, подбирая понятия, доступные младенцам.

– Если вы всегда знали только Мордью, то трудно знать что-нибудь еще, верно? – сказала она, хотя на самом деле ее слова прозвучали не как вопрос, а как утверждение. – Посмотрите сюда, – продолжила она и сделала изящный жест в сторону трущоб.

Два Джо посмотрели, куда она показывает – куда-то в сторону Морской Стены, где та соединялась с оградой, что защищала Торговый Конец, – на колоннады, где можно было попить лимонада, который подавали гнилозубые девочки-служанки.

– Я могу сделать вас правителями города. Для меня это будет легче легкого.

Два Джо представили, как они стоят бок о бок, высокие, прямые, сильные, хорошо одетые, собранные, никогда не дергаются, никогда ни в чем не нуждаются.

– Я могу заставить всех, кто здесь есть, подчиняться вам. – Она рассмеялась, словно это была шутка, но Два Джо не видели в этом ничего смешного, и на ее лицо вернулось серьезное выражение. – Кто-то будет вас ненавидеть, кто-то будет вами восторгаться. Но какая вам здесь, наверху, будет разница? – Она приблизила к ним далекую даль, показала, где мог бы находиться Маларкои, если бы здесь было материальное царство. – Я могу создать вам врага, лукавого недруга, чтобы испытывал вас и придавал смысл вашим жизням. – Она выстроила огромную башню и на самой ее вершине установила нечто устрашающее типа раны на теле мира, расползающееся тление. – Я всё еще могу сделать это, если хотите. – Теперь она опустилась на колени. – Но я не думаю, что вы хотите этого, так же, как не хотите, чтобы бедная девочка подавала вам лимонад, или жить в приятных, чистых трущобах.

Они вдруг оказались где-то в другом месте – на ровном, теплом, зеленом поле с холмами вдалеке и травой у них под ногами.

– Это всё остатки прежней жизни, ушедшей. Вас научили хотеть их, желать их, и я не думаю, что вас очень хорошо учили.

Два Джо переглянулись, а над их плечами поднялся громадный лес с деревьями и ягодными кустами, с плетением корней, растущих в земле.

– Я оставлю вас здесь, за городом, – сказала Госпожа, – и позволю вам разобраться, что же вы хотите на самом деле. Когда я вернусь, вы сможете выбрать себе небесный рай. Договорились?

Два Джо кивнули, но она этого не увидела – она уже исчезла.

Первый год был самым трудным. Голодать здесь было невозможно, но Двух Джо постоянно грызло ощущение, что произошла ошибка. Здесь была вода, никогда не становилось ни слишком холодно, ни слишком жарко, здесь не было крыс, не было палтусов, не было настырных торговцев, но разве Мордью не был лучше этого? Достаточно ли было всего в таком месте, чтобы вечно занимать их? Если они были обучены так, как сказала она, то могли ли выкинуть это обучение из головы? После некоторых ранений остаются шрамы, некоторые шрамы никогда не зарастают. Возможно, они были пригодны только для той жизни, которой их научил Мордью.

Они построили шалаш из веток, сделали инструменты из заточенных камней. Одежда им не требовалась, но они всё равно сделали ее, сплели шапки, и жилетки, и простую обувку из листьев, шелухи и засохших вьющихся растений. Здесь обитали животные и птицы, насекомые и рыбы, и поскольку они не собирались их есть, то принялись учить их язык, который был простым, но мощным. Они стали общаться друг с другом на этом языке – кивками, короткими прикосновениями, вниманием, которое они уделяли нуждам друг друга. Чем меньше они разговаривали, тем меньше тревоги чувствовали, а при смене сезонов с их мягким разнообразием Два Джо стали постепенно избавляться от тревожного состояния.

Без слов легче забыть прошлое и гораздо проще уделять внимание настоящему, и хотя речь всегда оставалась при них, они всё больше внимания уделяли действиям, а не мыслям, и вскоре они узнали все съедобные растения, все фруктовые кусты, каким животным нужно избавиться от избытка молока, какие растения производят нектар.

Кроме них, никого больше не было во всем этом мире тысячи животных, а животные, когда ты говоришь с ними, очень щедры, потому что оснований не быть щедрыми у них нет.

Два Джо помнили хищнический образ жизни, они помнили смерть, но здесь ничего этого почти не было, и хотя со временем существа, которые были здесь, когда появились Два Джо, состарились и умерли, это никогда не воспринималось как насилие, и с той же частотой, с какой овца или лошадь падали на колени и больше никогда уже не поднимались, рождались точно такие, как умершие, ягнята и жеребчики, а потому грусть не задерживалась.

Два Джо помнили цинизм и малодушие, но такие вещи процветают только в царствах вроде Мордью. В этом же месте не было никаких антагонизмов, никакой агрессии, и вскоре Два Джо начали замечать хорошее, а отсутствие зла воспринимали как нечто вполне естественное и ожидаемое.

Когда они прожили в одиночестве десять лет, пришли другие – такие же люди, какими были они.

Эти люди спустились с деревьев, пришли из-под арки, которую Два Джо называли «Врата», поскольку это был единственный выход из того огрызка земли, который они оградили и отвели под землепашество. Эти люди пришли своей тропой, выложенной плоскими камнями, пробрались через камышовые заросли вокруг пруда, который образовался, когда забил первый родник. Они были двойниками друг друга, как в свое время Джо, и по их движениям было ясно, что они «двуедины» – этим словом Два Джо называли друг друга в своих одиночных умах, – потому что двигались, как зеркальные отражения друг друга, и в их глазах всегда оставалось одно и то же выражение, независимо от того, какие ужасы творились с одним из них.

Они были выше, шире в плечах и темнее, чем Два Джо, а их лица у каждого имели свои особенности, хотя до капли походили на все остальные.

Подойдя к калитке, ведущей в огород, они остановились у ног Двух Джо, опустились на колени и принялись распаковывать свои сумки. Внутри находились подарки, завернутые в листья вьющихся растений, – семена и фрукты, спрессованные цветы и вино, всё им незнакомое – эти пришельцы выложили их перед Двумя Джо.

Два Джо, приняв эти дары, отправились в свой маленький дом.

Два Джо переглянулись, они оба не догадывались о том, что будет дальше.

Эти люди не говорили, но это не означало, что у них нет языка или что они не контактируют между собой, вот только Два Джо не могли даже себе объяснить, как пришельцы делают это. Их было больше, пришла только малая их часть, они дали это понять, кроме того, у их мира были и другие стороны, другие способы жизни. Пары обычно делились знаниями на протяжении долгого совместного проживания и зачатия детей, с которыми можно будет тоже поделиться, когда придет время. Для зачатия требовалось две пары, и в конце вечера они показали Двум Джо, что означает перекрестное спаривание двух пар – это и был их способ зачатия детей.

Когда Два Джо ушли в сад, спрятались в лунной тени под яблоней и стали перешептываться так, чтобы не слышали пришельцы, их раздирал смех удивления и немного удовлетворения, но более всего это был нервный смех. Кто были эти люди? Откуда они узнали всё то, что знали? Как они обмениваются полученной информацией? Они сказали это словами, хотя и знали меньше слов, чем прежде, поскольку в этом мире было меньше предметов и даже меньше способов действий с этими предметами.

Не был ли этот мир их миром, спрашивали у себя Два Джо, тем миром, который создала для них Госпожа? Но еще не успев задать этот вопрос, они поняли: она создала мир для них двоих, но и с другими людьми в нем, зная, что одиночество – ужасная вещь даже для двуединых людей. Их она, вероятно, сотворила ресурсами, неизвестными для Двух Джо, чтобы они могли стать кем-то другим, поскольку никто не может вечно дружить со своим собственным образом в отражении, а всё, что они сотворят только для собственных нужд, будет тоже на одно лицо с ними.

Они пошли в свою кровать, тихо поднялись по лестнице и легли рядом с двумя другими, которые уже спали. Один из Джо улегся слева, другой справа, так они и спали до самого утра рядом с двумя другими.

В течение трех сезонов они вчетвером сеяли новый урожай рядом со старым, шили одежду по новой моде, вместо иголок использовали кости, и ночи стали менее тихими, когда новая пара узнала слова, которые еще помнили Два Джо. Теперь Два Джо рассказывали свои истории, а новая пара слушала. А когда истории закончились, новая пара взяла слова и переложила их в песни, и много вечеров поленья в костре выгорали до белого пепла, прежде чем четверка отправлялась наверх спать.

Однажды утром новая пара объявила, что их зовут Квин, и так к ним и следует обращаться – по этому имени, Два Джо немедленно согласились с этим.

В четвертый сезон Два Джо и Квин, которые были на это способны, родили по двойне, что в сумме составило четыре. Квин, которая никого не рожала, сказала: «Это четверашки, в них души наших предков, хотя в ком чья, мы узнаем только со временем. Они забыли себя, эта древняя четверка, так что их вполне можно считать новенькими, то есть все они в комбинации и размноженные. Но в один из дней мы сможем связаться с нашими предками, и они, возможно, не захотят общаться с нами, разве что в их соединенной форме, потому что, как говорят, что четверка вместе лучше, чем четверка по отдельности, и многие предпочитают именно такой вариант».

Произведенных таким образом на свет детей Двух Джо и Квин положили на сшитое из чистой ткани лоскутное одеяло на кровати, и все в этой четверке были на одно лицо, потому что, как Два Джо и Квин – они появились на свет из разных чрев, но зачаты и рождены были вместе. Они одинаково корчились, одинаково кричали и кормились в одно время, а каждый Джо и Квин обеспечивали для этого все условия. Засыпая, они засыпали одновременно, и даже если один находился в люльке, а другого уносили в поля в заплечной сумке, то, что пробуждало одного ребенка, пробуждало и других, какое бы расстояние их ни разделяло.

Зубы у них появлялись в одно время, ходить они начали в одно утро, и хотя по мере роста особенности их душ создавали в них различные личности, родовые связи никогда их не оставляли.

Квин были гораздо старше Джо, они существовали в мире и жили еще до появления Двух Джо; Госпожа, найдя подходящее царство и определив пути его развития, переселила туда своих подданных, а в один из дней Два Джо нашли их мертвыми. Они вдвоем шумно спускались по лестнице, звали детей, которых назвали Джинн, – составили это имя из имен родителей.

Когда Два Джо упали на землю, убитые скорбью, их дети, которых Квин обучили безмолвному языку, помогли им подняться и отвели в сад, в одной части которого они валили деревья. Они вырыли здесь могилы достаточной глубины, чтобы Квин со временем удобрили почву.

Этот участок они не должны вспахивать, как, по словам Джинн, того требовал обычай.

Когда по пришествии следующего, четвертого сезона Два Джо по-прежнему оставались в скорби, Джинн как-то сказали им, что они уходят. Сначала они сказали это на безмолвном языке, потом словами, потому что Два Джо так и не освоили навыка правильно слышать безмолвные слова. «Хотя мы молодые, а вы пока не умерли, – сказали они, – мы пойдем поищем других, кто изготовит для нас сосуды, в которых души Квин могут родиться заново. Может быть, это облегчит ваши страдания».

Два Джо подошли к ним и положили руки им на плечи, так безмолвно они попросили их остаться, а еще сообщили, что страдания – это то состояние, в котором они родились, ничего другого и не предполагалось.

Джинн словами ответили: «Когда вы умрете, мы сделаем новых четверашек, и тогда в согласовании с Квин вы узнаете, как можно не страдать, поскольку в этом месте страдание не является необходимостью, но является следствием разделенности, которое никто из нас не хочет узнавать».

Пришли другие, были наделаны новые дети, ферма расширялась, дети уходили, приходили другие.

Шли годы, и Два Джо приблизились к смерти, они собрали всех у своей кровати и открыли своим отпрыскам знание, сделали это причудливой голосовой речью, чтобы ни слова не пропало.

Вот что они сказали: «Ухаживайте только за той частью плодородной земли, которую сможете возделать. Разметьте ее маркерами. Удалите из земли острые камни и приготовьте почву. Три части отведите для выращивания еды, одну часть для создания шалаша.

Когда кто-нибудь придет в ваш дом, расчистите перед ними дорогу и предложите ту еду и питье, которые нравятся вам больше всего.

Когда появятся дети, хольте их, учите их фермерствовать и в конечном счете отправьте куда-нибудь из этого места, закрепленного за вами, пусть они найдут себе новое место и будут приняты в нем. Если они не захотят или не смогут уйти, то направьте их силы на работу по ферме, пусть занимаются этим, пока могут или хотят.

Когда кто-то умирает, приготовьте ему место под землей, не пашите землю в этом месте, а приносите ему подношения на их долгое счастье. Уменьшите размер вашего крова на тот объем, что раньше вы предназначали умершему, и снова сделайте это пространство пригодным для выращивания всякой живности, чтобы жизнь всегда имела право и чтобы вы чувствовали отсутствие ваших близких по ограниченному пространству, оставленному вам для жития.

По мере умирания вокруг творите новую жизнь и всё время ставьте себе новые ограничения, пока вам не останется только одно – отдать ваше последнее маленькое пространство, в котором вы творили жизнь, для собственной смерти.

Позвольте тем, кто не знает вас и не знает тех, кого вы любили, заявить свои права на землю, которая когда-то была размечена вами. У них не будет предрассудков касательно обработки земли внутри тех пределов, что прежде вы отвели для захоронения ваших мертвецов.

Пусть все мы в нашей смерти сгнием и станем плодородной почвой для других землепашцев. Пусть наши близкие посредством трансмутации почвы позволят передавать свою любовь в виде еды тем, кто вспахал наши души, позволят им принять других в пределы размеченных границ.

Души мертвых должны возродиться спустя поколения, чтобы они могли узнать, как жили их близкие. Они придут в телах новорожденных – вот почему новорожденные иногда плачут, а иногда смотрят удивленно, переполненные всем, что видят – хотя вскоре забудут о свои прежних “я”, познакомятся с этими заповедями и начнут всё заново».

Госпожа, узнав о заявлении, сделанном Двумя Джо, вернулась к ним, когда они умирали, женщиной, сотворенной из света. Они внесла в их план всего одну поправку о том, что все второрожденные дети в этом царстве должны соединиться с ней в ее раю небесном, чтобы служить ей там и помогать в ее работе, которая требовала многих рук. Два Джо в своем неведении не сочли это требование обременительным, хотя их и беспокоила мысль о том, что потеря детей, которых они могли бы воспитать, ввергнет в грусть их потомков, а потому Госпожа согласилась превратить это царство в такое, где естественная любовь к этим детям перейдет в естественное желание передать их ей, чтобы они могли жить в ее Раю на небесах, и это желание не должно подлежать оспариванию разумом, а должно приниматься как верное.

Она своей ворожбой привязала это царство к Пирамиде, защищенной на ее шестом уровне, ответив этим на единственное возражение Двух Джо, таким вот образом и было создано царство Всеразличных Призраков. Госпожа дала в нем жизнь Двум Джо, и царство в течение огромного числа лет процветало и благоденствовало, и закончило свое существование, только когда Два Джо, теперь многократно размноженные, были вызваны к их владелице, после чего их царство было уничтожено Ассамблеей, но эта история для другого случая.