Читать книгу Богатые тела глубокой заморозки - - Страница 4

Директор региональной фармацевтической сети «Сибфармтаб» Сергей Иванович Воробей сидел за своим массивным дубовым столом, утопая в стопках бумаг. Кабинет был просторным, но его роскошь давно увяла под напором времени. Добротная мебель, некогда дорогая, теперь несла на себе следы долгой службы – особенно на потёртых краях кожаных кресел для гостей, где кожа местами потрескалась. На стенах висели дипломы и грамоты, слегка перекошенные, а в углу кабинета не пойми к чему расположилось чучело волка, покрытое пылью. Рядом с кипой документов стояла чашка с надписью «ЛЮБИМЫЙ БОСС», края которой были заляпаны засохшим кофе. Мужчине было за шестьдесят, его лицо обрамляли густые седые брови, сросшиеся на переносице, что придавало ему выражение вечного недовольства. Костюм на нём, хоть и не из дешёвых, был помят и остро нуждался в химчистке.

Перед столом директора, опустив голову, стоял Михаил – тот самый фармацевт из аптеки. Белый халат на его плечах казался слишком чистым для этой обстановки, почти символичным. Он не суетился, не пытался оправдываться – просто стоял, спокойный и собранный, как будто прислушивался не к словам начальника, а к собственным убеждениям.

Соловей резко встал, упершись ладонями в стол, и подался вперед, сокращая дистанцию между собой и Михаилом. Голос его дрожал от раздражения и бессилия, но он пытался сохранить видимость спокойствия:

– Ну что мне с тобой делать, Михаил? – почти слёзно спросил он. – Я тебя уже понизил до простого фармацевта, а ты всё равно продолжаешь нам вредить!

Михаил стоял неподвижно, взгляд устремленный в пол. Ни раскаяния, ни страха – только молчание, как будто он ждал, когда начальник выговорится.

Соловей не выдержал. Он резко выпрямился, выскочил из-за стола и, обойдя его, подошёл почти вплотную к Михаилу. Его палец указал на грудь подчинённого, как будто пытаясь пронзить его обвинением.

– Миша, послушай, – сказал он уже тише, но с той опасной вкрадчивостью, которая предвещает нечто худшее. – Отпускай всё, что в рецептах написано. Без вопросов.

Михаил поднял глаза. В них не было ни страха, ни злобы – только тихое, непоколебимое упорство.

– Я отпускаю… – ответил он спокойно. – То, что реально работает.

Соловей задохнулся от возмущения. Его лицо покраснело ещё сильнее, а голос сорвался на крик:

– Так заодно и то, что не работает, отпускай! Хуже не станет! – Он резко развернулся, прошёл к столу и хлопнул ладонью по его поверхности, как будто пытаясь вбить свои слова в сознание Михаила. – Добавляй к рецепту нужные лекарства – и всех делов-то!

Михаил вздохнул. Его голос оставался ровным, почти безразличным:

– А зачем мне туфту людям подсовывать?

Соловей взорвался. Он снова вскочил, его руки задрожали от ярости.

– Да я тебе тысячу раз объяснял! – заорал он. – Затем, Миша! Затем, что на этой твоей "туфте"мы и зарабатываем!

Он резко развернулся и вернулся к столу, тяжело опускаясь в кресло. Его пальцы нервно барабанили по дереву, как будто пытаясь отбить ритм собственному раздражению.

– И не только мы, Миша! – продолжал он, уже устало. – Все аптеки! Все врачи! И все всё понимают! Но ты, видимо, самый умный! – Он бросил на Михаила тяжелый взгляд. – Так скажи мне: как, по-твоему, нам ещё заработать?!

Михаил молчал. Он просто стоял, глядя в пол, как будто все слова Соловья были лишь шумом, не способным поколебать его убеждений.

Соловей тяжело вздохнул. Его голос стал тише, но в нём звучала окончательная решимость:

– Всё! Последнее тебе предупреждение. Или заканчивай этот саботаж и возвращайся старшим провизором в отдел закупок, или…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе, тяжёлая и невысказанная. Михаил по-прежнему молчал. Соловей устало махнул рукой, как будто сдаваясь.

– Неделю тебе даю на размышление, – сказал он, отворачиваясь. – Всё. Иди.

Михаил кивнул, развернулся и вышел из кабинета, оставив за собой тишину, в которой отдавался только тяжёлый вздох Соловья. Дверь закрылась, и в комнате снова остались только двое – если считать чучело волка.

Выйдя из кабинета, Михаил побрёл по почти безлюдному коридору мимо рядов кабинетов, мысленно прокручивая угрозу Соловья. Увольнение сейчас стало бы для него настоящей катастрофой. Устроиться к конкурентам не было никакой возможности – в городе все в индустрии слышали про принципы Михаила.

Он толкнул дверь в мужской туалет. Помещение встретило его резким запахом хлорки и сырости. Подойдя к замутненному окну, он с силой распахнул створку настежь, пытаясь вдохнуть свежего воздуха.

В проёме открылся унылый, до боли знакомый пейзаж: серые панельные коробки, а за ними – труба местного завода, безостановочно изрыгающая в низкое небо густой, грязный дым.

Михаил перегнулся через бетонный парапет, глядя вниз. Восемь этажей. Гулкий ветер трепал его волосы, забирался под халат.

"И что теперь? Что делать дальше?"– пронеслось в голове, и отчаянные мысли завертелись с бешеной скоростью.

В этот критический момент зазвонил телефон. Михаил, не глядя на экран, машинально поднес его к уху.

– Алло?

– Привет, Миха! Ты как там поживаешь? – раздался в трубке бойкий, весёлый голос, который он не слышал со времен университета.

Михаил отшатнулся от пропасти, удивленно глянув на дисплей. Незнакомый московский номер.

– Жора? Ты как мой номер нашел?

– Нашли мне твой номер и про всю твою житуху расклад дали, – усмехнулся тот на другом конце провода.

– Ого. С чего вдруг про меня вспомнил? Мы ж с универа не виделись…

– Ладно, время – деньги, – голос Георгия стал деловым и стремительным. – Я за тобой борт выслал. Летишь ко мне в столицу гостить.

– Я ж уже отпуск отгулял… – попытался возразить Михаил, но его перебили:

– Да не парься, Миха. Отпуск за мой счет, и работу мы тебе другую подберем – попрестижней и поденежней. Ладно, давай, меня тут министр заждался. До встречи!

Связь прервалась. Михаил еще какое-то время стоял, смотря на потухший экран, в ушах звенела оглушительная тишина, смешанная с эхом столичной суеты. Затем он резко, почти воровским движением, сунул телефон в карман, развернулся и с таким решительным усилием захлопнул окно, что стекла задребезжали.

Он словно отсекал себя не просто от убогого пейзажа, а от всей своей прежней жизни, которая только что висела на волоске.