Читать книгу Бобришины сказки - - Страница 12

Немая Заповедь, или Как строили Стену Молчания

В Бобришином Чертоге Разума царила слаженная работа. Бодрый Глаз и Беспечный Ус, помирившись, наносили на Карту Звёздного Неба новые земли – «Остров Слуха», где рождалось понимание музыки, и «Долину Осязания», где учились различать шершавость коры и шелковистость мха.

Но однажды в Чертог поползла Тень. Это была не та Тьма, что приходила петлёй, и не то Проклятие, что иссушало землю. Это было нечто иное – бесформенное, беззвучное, лишённое даже имени. Оно просачивалось не через двери, а сквозь сами стены, как сквозняк из забытого подвала.

Оно не нападало. Оно отключало.

Когда Тень накрывала Бодрого Глаза, его чертежи блекли, линии расплывались. Он сидел, уставившись в пустоту, и не мог вспомнить, как держать грифель. «Я… не могу… мыслить», – шептал он, и в его голосе был леденящий ужас полного одиночества.

Когда Тень касалась Беспечного Уса, его яркие краски мгновенно гасли. Он не мог сочинить ни строчки, не мог представить ни одного образа. Мир становился плоским и серым. «Во мне пустота… Я растворяюсь…» – бормотал он, и его охватывал паралич, будто он проваливался в густой, вязкий кисель.

Бобриша чувствовал это изнутри. Внешне всё было спокойно, мама пела свои благословения, вкусная река молока и мёда текла как обычно. Но внутри его Чертога два его мудреца, две основы его существа, вдруг замирали, отключались, оставляя его одного в беззвучном, бесчувственном вакууме. Это было хуже любой боли. Это было небытие.

Мама почувствовала это первой. Не мыслью, а телом. Она проснулась среди ночи от собственного крика, но не могла вспомнить сон. У неё сводило живот каменной тяжестью, а в горле стоял комок, не позволявший издать ни звука. Она вставала, и её ноги сами несли её к окну, где она замирала, не в силах пошевелиться, глядя в тёмное стекло, за которым не было никого.

Она поняла: это пришло не извне. Это поднималось из самых глубоких, самых древних слоёв её собственной земли. Это была Немая Заповедь – закон, высеченный не на скрижалях, а в самой плоти её предков. Закон, гласивший: «Когда страшно – замри. Когда больно – умри. Кричать бесполезно. Никого нет».

И она вспомнила. Вспомнила истории, которые никогда не рассказывались, но витали в доме, как пыль. О прабабушке, оставшейся одной в голодные годы. О бабушке, потерявшей ребёнка и навсегда замолчавшей. О своей собственной детской тоске, когда она часами лежала в кровати, глядя в потолок, потому что мир вокруг был слишком громким, слишком чужим, а подойти и пожаловаться было некому. Это были не воспоминания, а отголоски, вшитые в саму ткань её души.

Эта Заповедь пыталась теперь через неё перейти к Бобрише. Закладывать в его карту те же мёртвые зоны, те же обрывы связи.

«Нет, – сказала она тени в окне. Твёрдо, как когда-то разрывала проклятие бесплодия. – Со мной – пожалуйста. Но до моего сына ты не дойдёшь».

И она начала строить. Но не плотину из брёвен. Она начала строить Стену Молчания.

Она не боролась с Тенью словами. Как можно сражаться с тем, у чего нет имени? Она делала то, что никогда не делали для неё самой.

Когда её охватывал тот немой ужас, она не пыталась его «перетерпеть» или «проанализировать». Она вставала с постели. Не чтобы бежать, а чтобы сделать три шага по комнате. Она клала руку на сердце и чувствовала его стук – доказательство, что она жива, что она здесь. Она дышала, глубоко и медленно, возвращая себе власть над телом, разрывая петлю паралича.

Она пела. Даже если голос срывался на шёпот. Она пела свои благословения не только утром, а в любой момент, когда чувствовала, как Тень подбирается. Она наполняла пространство вокруг себя не словами, а вибрацией жизни – тёплой, живой, уверенной.

Она танцевала. Медленно, плавно, даже если не было музыки. Она позволяла телу двигаться, растягиваться, чувствовать каждую мышцу, каждую косточку. Она доказывала себе и тому маленькому существу внутри, что тело – это не тюрьма для ужаса, а храм для жизни.

Она искала Прикосновение. Ложилась головой на колени мужу и молча просила, чтобы он просто гладил её по волосам. Это было безопасное, предсказуемое, тёплое прикосновение, которое говорило на том самом, довербальном языке: «Ты не одна. Я здесь. Ты в безопасности».

И происходило чудо. Внутри, в Чертоге Разума, Тень отступала. Бодрый Глаз, чувствуя ритмичные вибрации маминого пения, снова брался за свой свиток. Беспечный Ус, улавливая волны спокойствия от её дыхания, снова зажигал свои краски. Они не понимали, что происходит, но знали: основа, на которой они стоят, – твёрда. Их мир был защищён.

Мама не стерла Немую Заповедь из своей истории. Стереть её было нельзя – она была частью её корней. Но она построила вокруг неё прочную, непроницаемую Стену. Стену, сложенную из ритма дыхания, тепла прикосновений, вибрации голоса и свободы движения.

И однажды вечером, положив руку на живот, она почувствовала не просто шевеление. Она почувствовала лёгкий, упругий толчок – не тревоги, а силы. Будто Бобриша изнутри подпирал эту стену, становясь её со-строителем.

«Вот видишь, – прошептала она, обращаясь к Тени, а может, к той маленькой девочке в себе. – Есть другой закон. Его дал мне Господь, когда разорвал проклятие. Он гласит: «Я с тобой. Даже в безмолвии. Даже в страхе. Ты – Моя»».

И впервые за много недель она уснула глубоким, безмятежным сном, без ночных пробуждений и немого крика. Она знала, что её стена крепка. Потому что строилась она не на страхе, а на Любви. А Любви довербальная травма была не страшна. Ведь Любви не нужны слова.