Читать книгу Корректор реальности - - Страница 4

Форма 7-бета оказалась чудовищем, превосходящим все мои самые страшные типографские кошмары. «Опишите онтологический статус аномалии до и после вмешательства» соседствовал с «Укажите коэффициент искажения причинно-следственных связей (расчет в приложении Г)». Я провела за ее заполнением три часа, исписав несколько черновиков и сломав две ручки.

– Не будьте перфекционисткой, – советовал Джаспер, заглядывая через мое плечо. – Главное – чтобы было логично неправильно. Полная правильность настораживает начальство.

– Какое начальство? – удивилась я. – Я думала, вы здесь главный.

– Боги милосердны, нет! – рассмеялся он. – Над нами есть еще как минимум семь уровней управления, и никто толком не знает, чем они занимаются. Но отчеты любят все. Это универсальный язык бюрократии.

Сдав наконец злополучную форму в канцелярию (которая представляла собой комнату, заставленную шкафами с папками, откуда доносилось мелодичное посапывание), я думала, что заслужу отдых. Но Джаспер, сверившись с массивными песочными часами на своем столе, покачал головой.

– Время, увы, не ждет. Пока вы сражались с графами, Мелания провела небольшое расследование. Выяснила, кто стоит за нашим «безароматным» случаем.

– Кто? – во мне проснулся азарт сыщика.

– Призрак.

Я уставилась на него, ожидая усмешки, но его лицо оставалось серьезным.

– Призрак? – переспросила я. – Призрак, который ворует… запахи?

– Не совсем ворует. Скорее, коллекционирует. Мелания считает, что это призрак старого парфюмера. Некто Эдгар Ван-Шой. Он жил в этом районе сто лет назад и был одержим созданием идеального аромата – запаха самой ностальгии. По легенде, он так и не преуспел, а после смерти его дух не может успокоиться и продолжает эксперименты, забирая чужие запахи и пытаясь их компоновать.

– И что, он теперь будет вырезать ароматы по всему городу?

– Именно этого мы и опасаемся. И именно поэтому, – Джаспер выдержал драматическую паузу, – вам предстоит с ним переговорить.

Во рту у меня пересохло.

– Переговорить? С призраком? А как? Я не медиум!

– Но у вас есть это, – он указал на мою брошь. – Улитка – символ терпения и чувствительности. Ее раковина – это не просто украшение. Это проводник. Она позволяет вам… прислушиваться к миру. К его тихим, почти забытым слоям. В том числе и к тем, где обитают такие, как Ван-Шой. Вам нужно найти его лабораторию. Она должна быть где-то рядом.

Лаборатория призрака-парфюмера. Эта фраза звучала настолько абсурдно, что стала казаться мне почти нормальной. Таков был Тумань-Сити – город, где безумие было просто другой формой логики.

Ночь уже опустилась на город, когда я снова вышла на бульвар Серебряных Фонарей. Фонари теперь горели чуть тусклее, отбрасывая длинные, зыбкие тени. Я шла медленно, поглаживая пальцами теплую металлическую ракушку на груди.

– Лаборатория, – шептала я про себя. – Где же она?

Я закрыла глаза, пытаясь настроиться так же, как и днем. На этот раз я искала не шов, а нечто иное – след, эхо, отголосок старой одержимости. Я представляла себе запахи не как нечто отсутствующее, а как краски на палитре. Кто-то вырезал кусок этой палитры. Но сам художник… он должен был оставить след.

И я его почувствовала. Слабый, едва уловимый шлейф. Не запах, а его воспоминание. Горьковато-сладкий, сложный букет: пыльные розы, сухая кожа, щепотка горечи и что-то неуловимо знакомое, какая-то нота, которую я не могла опознать. Этот фантомный аромат вился в воздухе, как паутинка, уводя вглубь переулка, примыкающего к бульвару.

Я пошла на этот зов, как лунатик. Переулок был тупиковым, упирался в глухую стену, покрытую мхом. Но аромат-призрак был здесь сильнее. Я подошла к стене и прикоснулась к холодному шершавому камню. И снова, как и днем, я ощутила искажение. Не шов на этот раз, а скорее… складку. Карман реальности.

Сосредоточившись, я надавила ладонью на камень. Камень задрожал и поплыл у меня перед глазами, словно изображение на воде. Еще мгновение – и я стояла не в переулке, а на пороге небольшой, запыленной мастерской.

Воздух здесь был густым и тяжелым от тысяч запахов. На полках стояли ряды хрустальных флаконов, склянок, реторт. В углу дымился медный дистиллятор. А в центре комнаты, спиной ко мне, стоял полупрозрачный силуэт в старомодном сюртуке. Он что-то тщательно смешивал в крошечной колбе, и от него исходил тот самый сложный, горьковато-сладкий аромат.

– Месье Ван-Шой? – тихо произнесла я.

Призрак резко обернулся. Его лицо было бледным маревом, но глаза горели живым, почти безумным огнем.

– Кто вы? – его голос звучал как шелест засушенных лепестков. – Вы принесли мне новый аккорд? Ноту сожаления? Или, может быть, оттенок несбывшейся надежды?

– Я… я из Отдела, – сказала я, чувствуя себя невероятно глупо. – Вы украли запах кофе.

– Украл?! – он воздел прозрачные руки. – Я не вор, мадемуазель! Я художник! Я спасаю эти ароматы от забвения! Они слишком мимолетны, слишком несовершенны по отдельности. Но вместе… о, вместе я смогу создать его! Аромат Вечности! Запах самой Памяти!

Он с жаром указал на центральный стол, где стоял большой хрустальный флакон, заполненный мерцающей, переливающейся жидкостью.

– Это он? – спросила я.

– Почти! – воскликнул призрак. – Не хватает всего одной ноты! Последнего штриха! И тогда я обрету покой!

Я посмотрела на флакон, потом на его одержимое лицо. И вдруг меня осенило. Я поняла, какую ноту я не могла опознать в его собственном запахе. Это был запах одиночества. Горькое, пронзительное одиночество, которое он сам не осознавал и потому не мог воссоздать.

– Месье Ван-Шой, – сказала я как можно мягче. – Вы ищете не запах Памяти. Вы ищете запах того, чего вам не хватало при жизни. Запах… понимания.

Он замер, и его марево дрогнуло.

– Что вы говорите?

– Ваш аромат… он пахнет одиночеством. Вы окружили себя запахами, но забыли о людях, которые за ними стоят. Запах кофе – это не просто горький аромат. Это утро, пробуждение, разговоры с друзьями. Вы забрали тень, но убили солнце.

Призрак медленно опустился на стул. Его фигура стала еще более прозрачной.

– Понимания… – прошептал он. – Да… возможно, вы правы. Я был так одержим совершенством, что забыл о смысле.

Он посмотрел на свой великий труд – на мерцающий флакон – и махнул рукой. Флакон исчез.

– Это бессмысленно. Я не могу создать то, чего никогда не знал.

– А что, если попробовать узнать? – предложила я. – Верните запахи. И… послушайте их истории.

Эдгар Ван-Шой поднял на меня глаза. Безумие в них поутихло, сменившись бесконечной, столетней усталостью.

– Возможно… возможно, вы правы, мадемуазель. – Он вздохнул, и его вздох пахнул пылью и лавандой. – Я попробую.

Он щелкнул пальцами. Ничего не произошло. Но я знала – что-то изменилось.