Читать книгу Хроники Пограничного племени - - Страница 6

Солнце Аркэлии в тот день было лжецом. Оно висело в безупречно синем небе над столицей, Этельгардом, и щедро заливало мир светом, но свет этот был холоден и тонок, лишен своей божественной тяжести. Он лежал на беломраморных плитах Вечного Форума не как расплавленное золото, а как слой кварцевой пыли, просеянной сквозь саван. Генерал Тиберий, Командующий Западным Легионом, чувствовал этот холод кожей сквозь алую ткань своего парадного плаща. Он стоял на балконе своей резиденции, глядя на город, и его старое, изрезанное шрамами сердце впервые за тридцать лет службы не находило покоя в этом зрелище.

Этельгард был воплощенной догмой. Его проспекты расходились от центрального Храма Света идеально прямыми лучами, его кварталы образовывали безупречные квадраты, а каждый шпиль, каждая колонна были выверены с математической точностью, чтобы в полдень отбрасывать тень под единственно верным, предначертанным углом. Город был молитвой, застывшей в камне, гимном порядку. Но сегодня в этой молитве слышались фальшивые ноты. Тишина на улицах была слишком гулкой. Смех детей у фонтанов казался слишком звонким, почти истеричным. Даже марш дворцовой стражи, обычно вбивающий в брусчатку незыблемый ритм Империи, звучал как-то неуверенно, словно солдаты боялись споткнуться. Тревога просочилась в столицу не с дымом пожаров и не с криками гонцов. Она просочилась сквозь молчание.

Уже неделю с западной границы не было вестей. Ни докладов, ни запросов, ни даже обычных жалоб на прокисшее вино от пограничных гарнизонов. Связь, поддерживаемая сигнальными башнями и вестовыми орланами, просто оборвалась. Сначала это сочли диверсией Ноктэрна – обычным делом. Но когда молчание затянулось, когда даже торговые караваны, выбравшиеся из Порубежья, не смогли рассказать ничего, кроме бессвязного бреда о «кривых небесах» и «реках, текущих вспять», тревога начала густеть, превращаясь в липкий, холодный страх.

Тиберий знал Кайлана Арроса с тех пор, как тот был мальчишкой, неуклюже размахивавшим деревянным мечом. Он видел, как этот мальчишка превратился в лучшего кадета Академии, а затем в самого молодого и самого многообещающего легата. В Кайлане Тиберий видел не просто блестящего офицера. Он видел Аркэлию в ее лучшем проявлении – чистую веру, несгибаемую честь, прямоту, не знающую компромиссов. И теперь эта лучшая часть Аркэлии молчала где-то там, на Кромке, поглощенная неизвестностью. Генерал провел рукой по седой бороде. Он не верил в дурные предзнаменования, но холодный свет лживого солнца заставлял его думать о худшем.

Вызов в Зал Эдиктов пришел внезапно. Тиберий облачился в парадный доспех, и слуги отметили, что старый генерал двигается с несвойственной ему поспешностью. Когда он вошел в огромный, гулкий зал, где любой шепот превращался в громовое эхо, он понял, что ожидание кончилось. Весь Высший Совет был в сборе. Военные – в начищенной до блеска стали. Прелаты – в белоснежных ризах. И в центре, на высоком троне из цельного оникса, сидел Божественный Регент Эллариус IV, дряхлый старик, чья власть уже давно была лишь символом, тенью отбрасываемой реальной силой Орденов и Легионов.

А перед троном, окруженный стражей, стоял человек. Или то, что от него осталось. Он был одет в лохмотья легионерской формы, его лицо было покрыто грязью и запекшейся кровью, а пустые, выцветшие глаза смотрели не на собравшихся, а сквозь них, в какую-то свою личную, непроглядную бездну. Тиберий узнал его. Оптион Маркус из гарнизона «Тихая Заводь». Один из людей Кайлана.

«Говори, солдат, – голос Регента был слаб и дребезжал, как треснувший фарфор. – Повтори Совету то, что ты сказал капитану стражи».

Маркус вздрогнул, словно его ударили. Он облизал потрескавшиеся губы. Его рассказ был не докладом, а предсмертным хрипом, потоком бессвязных, кошмарных образов. Он говорил о небе, которое раскололось, как чаша. О тумане, из которого вышла армия мертвецов в бронзовых доспехах. О земле, что потекла, смешивая холмы и леса в единую кашу. Он лепетал о том, как сталь проходила сквозь призраков, не причиняя им вреда, а их копья рвали плоть и металл, как пергамент. Он говорил о легате Арросе, который сражался с теневой ведьмой из Ноктэрна, а потом они оба исчезли в ревущем хаосе, поглощенные волной «неправильного света».

В зале воцарилась тишина. Тяжелая, вязкая, как ил на дне болота. Затем она взорвалась.

«Бред! – пророкотал генерал Квинт, командующий Южным Легионом, чье лицо было красным от возмущения. – Он либо безумен, либо подкуплен Ноктэрном! Призраки в бронзе! Какая ересь!»

«Его разум отравлен магией теней, – вторил ему верховный прелат Августин, нервно теребя свой золотой амулет. – Это явное колдовство. Солдат должен быть допрошен с пристрастием. Он выдаст своих хозяев».

Они спорили, кричали, пытались втиснуть невообразимое в привычные рамки своего мира. Для них существовала лишь война с Ноктэрном, диверсии, колдовство. Сама мысль о том, что могло произойти нечто, выходящее за пределы этой вековой вражды, была для их упорядоченных умов кощунственной. Тиберий молчал. Он смотрел на Маркуса и видел в его глазах не ложь и не безумие. Он видел там ужас такой чистоты и такой глубины, что его невозможно было выдумать. Он видел там истину. Страшную, непостижимую, но истину.

Именно в этот момент распахнулись огромные серебряные двери Зала Эдиктов. Они открылись сами, без помощи стражи, медленно и беззвучно. И в проеме, очерченный холодным светом, стоял он.

Верховный Инквизитор Малаки.

Он был одет в черное с серебром облачение своего Ордена Чистого Пламени. Он не носил доспехов, но сама его фигура, худая, аскетичная, почти изможденная, казалась выкованной из темной стали. Его лицо было бледным, с резкими, словно высеченными из камня чертами. Но главной в нем были глаза. Они не были злыми или жестокими. Они были абсолютно спокойны. Это было спокойствие эпицентра урагана, спокойствие бездны, в которой тонули любые сомнения, любые эмоции. В этих глазах горел огонь, но не теплый огонь жизни, а холодное, белое пламя абсолютной, несокрушимой веры.

Он вошел в зал, и его тихие шаги по мрамору звучали громче, чем крики генералов. Шум мгновенно стих. Все взгляды обратились к нему. Малаки не принадлежал к Высшему Совету. Орден Чистого Пламени всегда держался особняком, являясь не столько частью государственной машины, сколько ее совестью, ее карающим мечом, который опускался лишь тогда, когда в самой вере Империи появлялись трещины.

Он прошел мимо оцепеневшего Маркуса и остановился в центре зала. Он не поклонился Регенту. Он просто посмотрел на него, и в этом взгляде было больше власти, чем во всех регалиях старого правителя.

«Вы спорите о симптомах, пытаясь излечить лихорадку припарками, – его голос был негромким, но обладал странной резонирующей силой, проникая под кожу, в самые кости. – Вы видите диверсию, колдовство, безумие… Вы слепы. И глухи».

Он обвел взглядом затихших членов Совета. «Разве вы не чувствуете? Разве не видите, как изменился сам свет? Свет – это голос нашего бога. И сегодня он не благословляет нас. Он кричит. Кричит от боли и гнева».

Малаки подошел к огромному окну, выходившему на Форум. «То, что произошло на границе – не нападение Ноктэрна. Это – знамение. Это – суд. Триста лет мы вели эту вялую, гниющую войну. Триста лет мы терпели на теле мира эту гнойную язву по имени Ноктэрн, позволяя их еретическим учениям и теневой магии отравлять саму землю. Мы стали мягкими. Наша вера покрылась ржавчиной самодовольства. Мы молились Свету, но сердца наши были полны сумерек компромисса. И Свет устал ждать».

Его голос возвысился, наполнившись металлом проповеди. «Катаклизм на границе – это не проклятие. Это дар! Это священный огонь, ниспосланный нам, чтобы сжечь скверну! Чтобы очистить мир! Свет явил нам свою ярость, чтобы мы наконец обрели свою. Он показал нам, что будет с миром, если мы и дальше будем проявлять слабость. Хаос, о котором лепечет этот несчастный солдат – это лишь преддверие. Это то, что Ноктэрн готовит для всех нас!»