Читать книгу Обманчивая нежность в оковах первозданной ненависти - - Страница 2

Сознание возвращалось обрывками, и каждый приносил с собой свою долю боли, словно собирая рассыпавшееся бытие по крупицам страдания.

Первым пришло обоняние. Запах влажного камня, вековой плесени и окислившегося металла. Сладковато-приторный, тошнотворный дух – смесь забродивших трав и старой крови. Это был запах безнадёжности, концентрированный и густой.

Затем проклюнулось осязание. Ледяной холод, пробирающий до самых костей, исходивший от шершавой, неровной поверхности под щекой. Влажная, грубая ткань платья, намертво прилипшая к спине влажным, болезненным пятном. И боль. Она жила во мне, пульсируя в унисон с едва уловимым биением сердца. Острая, рвущая агония на спине – словно плоть была вспахана раскаленными плугами. Тупая, ноющая – в правом боку, отдающая в ребра при каждом вздохе, будто кто-то тупым тесаком методично долбил по ним изнутри. И венец всему – головная боль, раскалывающая черепную коробку на тысячи острых осколков.

Я издала стон, и звук, сорвавшийся с моих губ, был чужим – хриплым, изувеченным.

Сознание, словно киноплёнку, дёрнуло назад: визг тормозов, превращающийся в оглушительный рёв металла, стекло, рассыпающееся на миллиарды холодных звёзд, и невесомость, затягивающая в чёрную дыру. Авария.

Я в раю? – пронеслась единственная мысль в попытке мозга найти хоть какое-то объяснение. – Но почему так чертовски холодно? И этот запах… этот ужасный запах… Неужели я в аду? Похоже мне зачлись убийства героев моих книг.

С величайшим усилием я приоткрыла глаза. Сквозь щель опухших век мне открылся мрак, едва разгоняемый одиноким огоньком масляной лампы где-то в отдалении. Его неровный свет скользил по низкому, давящему потолку, сложенному из грубого, почерневшего от сырости камня. Из-за тяжелой решётки, сплетённой из толстых деревянных брусьев и окованной железом, на стены ложились уродливые тени. Они плясали, словно демоны, издеваясь над моим беспомощным состоянием.

Инстинктивно я попыталась пошевелиться – и тут же вскрикнула от новой, обжигающей вспышки боли, пронзившей спину. Моё тело кричало, протестуя против любого движения.

Медленно, превозмогая тошноту и головокружение, я приподнялась и постаралась осмотреть себя. В тусклом, мерцающем свете я увидела руки. Не свои. Совсем. Изящные, с длинными, тонкими пальцами, кисти аристократки или музыкантши. Но теперь они были покрыты сетью ссадин и сине-багровых синяков. Земля и грязь въелись под сломанные ногти. А на изящных, хрупких запястьях – кровавые, ещё свежие борозды от грубых верёвок.

Паника, холодная и липкая, подползла к горлу, сжимая его тисками. Я сглотнула комок отчаяния, чувствуя, как сердце бешено колотится, отдаваясь болью в раненом боку.

Опираясь на локоть, подчиняясь слепому, отчаянному порыву, я поползла. Каждый сантиметр давался ценой нового приступа слабости и боли, скрип песка под телом казался оглушительным. В углу ниши, в тени, стоял низкий деревянный таз с затхлой водой.

Задыхаясь, я подтянулась к нему и, замирая от предчувствия, заглянула в тёмную, почти чёрную поверхность.

В этот миг за моей спиной пляшущий огонёк факела вырвал из тьмы отражение, подарив ему несколько секунд дрожащей, но отчётливой ясности. Из мутного зеркала, искажённого рябью, на меня смотрела незнакомка.

Молодая. Лет восемнадцати, не больше. Исхудавшее лицо с резко очерченными скулами и заострившимся, хрупким подбородком. Губы, потрескавшиеся и бескровные. Фарфорово-белая кожа, испачканная грязью и подтёками давно высохших слёз. И глаза. Огромны, распахнутые от немого ужаса. В них не было ничего, кроме паники и полного, абсолютного непонимания.

И ещё… родинка. Крошечное, идеальной формы пятнышко на правом виске, напоминающее полумесяц.

Моя выдумка. Та самая, которую я однажды ночью добавила для «поэтичности» и уникальности образу несчастной героини.

Тан Мэйли.

Имя ударило в висок, как обух, оглушая, снося последние заслоны. И за ним, не спрашивая разрешения, хлынул поток, всепоглощающее наводнение. Река из чувств, образов, чужих эмоций, затопившая мое «я», стирая его границы. Чужой, всепоглощающий ужас. Чужая, выворачивающая наизнанку боль.

Аромат цветущей сливы в садах родового поместья. Жгучий стыд. Лезвие плети, рассекающее кожу на спине со свистом. Унижение. Голод, сводящий желудок судорогой. Солёный вкус собственных слёз на губах. И голос, низкий, полный ядовитой, сладострастной насмешки: «Тан Мэйли, последний цветок опального рода. И ты ещё надеялась? Думала, глупышка, что тебя ждёт блестящее будущее?».

Я отшатнулась от таза, как от гадюки, ударилась спиной о сырую стену, и мир взорвался ослепительно-белым светом новой агонии. Я сжалась в комок, судорожно зажимая рот ладонями, чтобы не закричать.

Это был не ад в привычном мне понимании. Это был не сон. Не галлюцинация от переутомления. Плоть болела по-настоящему. Кровь на моих содранных коленях пахла железом и медью. Этот ужас, эта абсолютная, вселенская беспомощность – они были единственной реальностью.

Я – Тан Мэйли. Я – в мире, который сама же и выстроила по кирпичику. В теле той, чью судьбу я прописала с таким циничным, литературным изяществом.

И каждое унижение, каждая пытка, каждое горькое одиночество, которые я так легкомысленно, ради красного словца и одобрения читателей, придумала для неё на страницах своего романа, теперь горели на моей коже, сверлили моё сознание, стали моими собственными, самыми яркими воспоминаниями.

Страх накатил тяжёлой, удушающей волной, грозя захлестнуть окончательно. Горькая ирония ситуации обжигала сильнее любой плети.

Я – творец этого ада. И я – его главная жертва.

Из моей груди вырвался тихий, безумный, заглушённый стон, обращённый в никуда.